Клара Колибри – Девушка-воин (страница 66)
Дальше над Алисой провели совершенно неприятный и унизительный осмотр, сравнимый с пыткой. После него она лежала в постели совершенно потерянная и несчастная. К душевной ране добавилась еще одна. А королева глазами поедала действия лекаря и с нетерпением ждала его вывода.
– Все подтвердилось, Ваше величество. Поздравляю вас и ваше семейство.
Конечно! А Алису поздравлять было не с чем, поэтому на нее никто из тех двоих и не обращал внимания. Королева, получив весть, сразу развернулась на каблуках и покинула комнату. Наверное, поспешила донести весть до короля, что их сын сделал ребенка этой малолетке. Лекарь деловито принялся толочь в ступе какой-то порошок. А потом подошел и приказал немедленно открыть рот, чтобы ссыпать его туда. Это была последняя капля терпения.
– Пошел вон! – это принцесса сказала пока еще спокойно, хоть и громко. Но мужчина нисколько сопротивления не ожидал, и, наверное, к нему не привык, поэтому захотел заставить проглотить лекарство силой. – Вон, я сказала!
Чтобы ее поняли, пришлось применить силу. Ударила слегка, по рукам. Порошок просыпался по простыне, лекарь побагровел и уставился на отшибленные руки.
– Ну, знаете ли!
– Вон! Не то, голову снесу!
Его как ветром сдуло. Только Алиса догадалась, что последствия ее поступка не заставят себя долго ждать. Чтобы их отсрочить, встала, нашла ключ от двери и заперла спальню от любых посетителей.
Первой пожаловала королева. Принцесса догадалась, что и фрейлины были при ней, просто помалкивали, стоя в стороне, пока Ее Величество стучала и требовала открыть дверь. Потом, когда королева удалилась, не желая долее терять лицо, в дверь начала скрестись Линда. Служанка принесла обед. Та долго уговаривала покушать, хоть что-нибудь, соглашалась выполнить любое желание и просилась в спальню, чтобы ухаживать за хозяйкой. Ей было отказано. Причем, как в обед, так и на ужин, а потом еще и в завтрак. Дальше дверь стал атаковать все тот же лекарь. Начал грозить взломать ее. Но у него до этого дело не дошло. Замок взломал Людвиг, когда прибыл в замок из своей дальней и длительной поездки.
– Ты что творишь?!! – налетел на нее ураганом муж. И он так это прорычал, что любопытных, толпившихся, было, рядом с ее покоями, как ветром сдуло.
По внешнему его виду, стало понятно, что с дороги не помылся, не переоделся и, вообще, сразу кинулся к дверям жены.
– Что за представление ты здесь устроила?! – навис над ее постелью. – Не желаешь разговаривать? Значит, помимо голодовки, еще и молчание объявила? Ладно! Эй! Линда! Неси поднос с едой. Я сейчас свою жену стану сам кормить. Не веришь? Зря! Открывай рот, Алиса. Открывай, не то исполню свое обещание.
В его глазах горела решимость. Спорить далее, делалось опасным. Да и в животе начались схватки и совершенно неприлично урчало. Поэтому решила пойти на уступки. Когда запила завтрак молоком, муж взглядом подобрел, но брови его все еще были насуплены.
– Теперь поведу тебя гулять. Разговаривать по-прежнему не желаешь? Ладно, обойдусь. Вставай, давай! Не подчиняться? А так? – ухватил за плечи и поставил на ноги. Потом не надел, а мешком натянул на нее платье, поданное Линдой, и дальше приказал той довести одевание до конца. – Теперь шуба. На улице похолодало. Где ее шуба?
– Не хочу ее надевать? – зло процедила сквозь зубы Алиса, четко ощущая, как все ее раздражение нашло выход на нем, на муже.
– О, голос прорезался! – упер он руки в бока. – Чем же тебе горностаи-то не угодили? Они чем провинились? Я виноват, понятное дело. Такой гад и варвар, что сделал с собственной женой ребенка. Лекарь позволил себе заботиться о твоем здоровье. Вот ведь негодяй!
А в ее голове поднималась другая волна негодования, отличная от его. Ей было, что возразить, да слова канули бы в пропасть непонимания.
– А мать моя перед тобой, чем провинилась? Молчишь? Строишь из себя мученицу. А истерики устраивать с мордобоем не погнушалась.
Это он о чем говорил? Когда она истерила? И не била никого тоже. А, наверное, лекарь нажаловался…
– Ты ведешь себя, не как замужняя женщина, а как девчонка-малолетка!
Кто бы сомневался, что скажет именно такое? Примерно чего-то подобного от него и ожидала. Что во всем обвинит ее. И пошел он…
– По лицу твоему вижу, что слова мои просто отлетают без всякого результата. Поэтому прекращаю отчитывать. Просто поведу на прогулку. Раз ты не желаешь заботиться о себе и о будущем ребенке, то я сам о вас позабочусь. Пошли! – закутал в шубу, а к ее щекам даже кровь прилила от ненависти к меху и его рукам, крепко удерживающим за плечи. – Не упирайся, Алиса. Хуже будет. Возьму на руки и…
– Пошли. Не надо на руки…
Вышли они в сад. И надо же было тому случиться, что Людвиг привел жену именно к той скамейке, где сидела накануне.
– Давай здесь посидим и озером полюбуемся, – муж потянул, усадил и сам присел рядом. – Не ожидал, что встретимся таким образом, – проговорил уже другим голосом. Вроде, хотел душевного понимания. – Я так спешил к тебе, Алиса. Всю дорогу почти не делал остановок. Чуть коня не загнал. Не веришь? Можешь, зайти в конюшню и посмотреть, в каком он плачевном состоянии, – понаблюдал за пожатием ее плеч, но не понял, что оно означало. – Отчего ты так рассердилась? Не понравился осмотр лекаря? Я хотел, чтобы ты узнала о беременности иначе. Просил пока не подпускать его к тебе…
– Что?! Так ты уже знал? Вижу, что так! Всем было известно, что ты исполнил свое желание. Одна я святая простота!
– Извини, но это произошло оттого, что ты не знала о свойствах этого перстня, – он взял ее руку и продемонстрировал кольцо. – О твоей беременности возвестил камень. И всем при дворе стало понятно это, стоило только рассмотреть, как он посветлел. Так было и с моей матерью, и с бабушкой, и…
– А сказать об этом ты не потрудился. Сделал из меня дуру и доволен.
– Просто ждал случая, а ты вдруг сказала, что дети не должны рождаться скоро после свадьбы. От этого решил подождать еще немного.
– И дождался!
– Опять не угодил! Я хотел сделать, как лучше, – начал заводиться и Людвиг. – Тебе не понравился обычай трубить в трубы о таком событии, я его отменил. Что тебе еще надо?! Нет! Говорят, что беременные невыносимы бывают, ты же, похоже, превзойдешь их всех вместе взятых.
– Не о чем нам долее говорить, Людвиг. Ты достиг своего, использовав меня, можешь теперь радоваться. А если я тебя раздражаю, то видеться нам более и не обязательно. Делать нечего, я выношу этого ребенка. Но меня теперь оставь в покое.
– Что это значит? Смысл до меня еще не дошел, но подозреваю, что он мне совсем не понравится.
– А это уже, как знаешь.
– Тон тоже вызывающий. Ты мне в постели, что ли, отказываешь? Не сможешь. Тут все права снова у меня, и я тебе отдалиться не позволю. Забыла, какие клятвы мы дали перед алтарем? Ты тронулась рассудком, что говоришь мужу такое? Знай свое место, жена!
– А в чем проблема? Насколько меня здесь просветили, у тебя никогда не пустовала постель.
– Ты о любовницах? И что? Они все остались в моем прошлом. Я же сказал тебе, что пока ты со мной…
– Вот оно как! Их, оказывается, было много!
– Что ты так округлила глаза? Будто только сейчас родилась и не знала, что мужчины из себя представляют. Да. У меня были связи. Не одна, не две. Гораздо больше. Теперь я женился.
– Горбатого могила исправит!
– Что?!! А ну, вставай! Домой пошли! Погуляли! Все здорово! Вернулся домой к жене! Все к дьяволу! – ухватил Алису за локоть и потащил к замку. – Значит так! В детство играть я своей жене не позволю! Уяснила? Капризы долой. За голодовку высеку. Спать станешь только в моей постели. Твои покои велю закрыть, пока не возьмешься за ум.
Сказать-то он так мог, но справиться с характером жены ему оказалось не под силу. Она усиленно гнула свою линию. Людвиг понимал, что затаила на него обиду, но, хоть режь его на части, никак не мог уразуметь, в чем провинился. Ее детский лепет про бывших любовниц, нисколько его не убедил, что должен был каяться и виниться. А историю с ее отношением к известию о беременности вообще посчитал бабьей блажью. Только решил сделать уступку ее молодости, неопытности и, возможно, неважному самочувствию, так как мать успела поведать ему, что такое с тяжелыми женщинами бывает. Но лучше от этого никому не стало. Ему точно.
Алиса все равно, что объявила ему войну. Вредность и упрямство из нее так и сыпались. Проявлялось это в постоянном недовольстве. Подарки, что привез для нее с западной границы, встретила с безразличием. Они так и продолжали лежать, сваленными на диване в его гостиной и продолжали мозолить ему глаза, когда случалось, проходил мимо. И вот уже три дня раздражали его постоянно. Еще жена вела с ним себя теперь так, словно туговата стала на ухо. Мог одно и то же повторять ей по нескольку раз, а она не реагировала, будто в спячку впадала. Напряжение его возрастало, а ей этого было мало. Каждый раз находила причины, чтобы не исполнять свои обязанности в постели. Кто бы это стерпел? Людвиг промучился три дня, а потом хлопнул в сердцах дверью и покинул супружескую спальню, на ночь глядя.
Пошел к Гансу. Тот долго на него косился, пока они молча накачивались вином, а потом начал хмыкать и скалить зубы. Захотелось ему их пересчитать. Да только сдержался. Друг, все же. Столько вместе пережили, столько перепили бочек вина и песен перепели в походах да компаниях. Выместил бы на нем свое раздражение, и потом не простил бы себе это.