Кияш Монсеф – Всё началось с грифона (страница 25)
– Семья, я уверена, была в восторге.
Почти всю жизнь семья по папиной линии была для меня пиксельными человечками, несколько раз в год машущими мне с экрана. До его смерти я не встречалась ни с кем из них. На похороны приехал один из папиных братьев, Хамид, – тот, что работал учителем. Он очень походил на моего отца, но был немного ниже ростом, и взгляд его казался теплее. Хамид остановился в мотеле при аэропорте на четыре дня. Он был добр ко мне, но его постоянно что-то волновало: то английский язык, то смена часовых поясов, то возникшее горе. Дела шли немного сложнее, когда Хамид оказывался рядом. Думаю, к моменту его отъезда мы оба растерялись еще больше, чем в день знакомства.
– Я с ними толком и не общалась, – призналась я.
Эзра улыбнулась. Улыбка у нее была очаровательная, на секунду смягчившая холодный пустой огонь в ее глазах. Но было в ней и что-то жесткое. Она улыбалась как человек, который только и ждал, чтобы его попросили этого не делать и запретили делать хоть что-то.
Я мало что знала о семье отца. Мне было известно, что он посылал им деньги, но у меня всегда создавалось впечатление, что им было их недостаточно. Врачи зарабатывают больше. Когда я выходила из комнаты, разговоры принимали другой, серьезный характер. Папа говорил мрачным, угрюмым тоном, слова на фарси звучали резко и зло. Каждый раз казалось, что он пытается оправдаться, каждый раз в его голосе угадывалась досада. Думаю, они хотели от него чего-то, что он не мог им дать, и в конце концов он начал злиться на них за это.
Эзра засунула руки обратно в карманы, и улыбка на ее лице погасла. От нее вновь исходил лишь голод.
– В любом случае, – сказала она, – я вполне уверена, что из числа подозреваемых мы можем их исключить.
– Потрясающая проницательность. Теперь я понимаю, за что вам платят, – съязвила я.
Эзра одарила меня суровым взглядом, который через мгновение смягчился. Она усмехнулась, а потом повернулась и продолжила говорить, словно я не сказала ни слова:
– Женился во время учебы в ветеринарной школе на ветеринарном фельдшере Софи. Она была трудолюбивая и смышленая, и, судя по всему, они очень сильно друг друга любили. Два года спустя родился ребенок. Девочка, насколько известно. Как я понимаю, семья была счастливой.
Эзра взглянула на меня. Я никак не отреагировала, и она пожала плечами.
– Как все это поможет раскрыть убийство?
– Предыстория всегда важна, – сказала Эзра.
Я чувствовала ее взгляд, но продолжала смотреть прямо перед собой.
– Джамшид – теперь его зовут Джим, – продолжила она, – пару лет работает, подменяя других ветеринаров, а затем открывает собственную клинику. Дочери на тот момент около трех-четырех лет. Софи помогает в клинике: отвечает на телефонные звонки, ведет бухгалтерию и делает все остальное. Это большой риск. Он и так был по уши в долгах – ипотека, кредиты на учебу, – а теперь их стало еще больше. Дела идут не очень, но, по крайней мере, в семье все хорошо.
Эзра тактично замолчала.
– А потом, три года спустя, неизлечимая остеогенная саркома. Состояние ухудшалось очень быстро. Мне жаль. Должно быть, вам пришлось нелегко.
Она и правда сочувствовала мне, это было видно по взгляду, но все же в нем таилось и нечто другое, расчетливое и проницательное. Эзра наблюдала за мной, изучала меня. Быть может, она ощутила то же самое, что чувствуют многие люди, узнав о смерти чьей-то матери, – нездоровое любопытство. Как будто одно это обстоятельство полностью меняет их представление о человеке, заставляет воспринимать все, что он говорит или делает, немного иначе. Иногда мне казалось, что люди общаются со мной какими-то шифрами, пытаясь раскрыть некую тайную эмоциональную мудрость, которой я, по их мнению, обзавелась. Не сомневаюсь, что из таких ситуаций можно выходить деликатно, но этот навык никогда не был моей сильной стороной.
Я не люблю говорить о тех месяцах. Любой, кто спрашивал о маме, словно втыкал в меня иглу и пытался вытянуть из вен всю кровь с помощью закупоренного шприца.
– Думаю, ее мы тоже можем исключить, – произнесла я.
Если мне и удалось хоть на секунду вывести Эзру из равновесия, она не подала виду. Женщина еще мгновение смотрела на меня, а потом ее лицо приобрело задумчивое выражение, и она долго не произносила ни слова.
Я тоже молчала. Мне казалось, что я и так уже наговорила лишнего.
Какое-то время Эзра не поднимала тему отца. Она шла быстро, чеканя шаги, но лицо было спокойным и терпеливым. Через несколько минут она заговорила.
– Ты злишься, – произнесла она, не спрашивая, а утверждая. – В этом нет ничего плохого. У тебя есть полное право на злость.
Я ждала, что за этим наблюдением последует какой-нибудь бесполезный совет, – тогда я бы могла с полным правом начать ее ненавидеть.
Грустить можно, но не злиться. Никто не хочет видеть злость. Она уродует и пугает, меняя человека и делая его непредсказуемым. Обычно люди стараются уговорить собеседника не сердиться, но Эзра оставила в воздухе недосказанность – застывший узел правды, который нельзя было распутать с помощью банальных, шаблонных фраз. Мне это понравилось.
– Куда мы направляемся? – спросила я.
– Я люблю ходить, – ответила Эзра. – Мне так легче думается. Но если захочешь притормозить – только скажи.
Она как будто предлагала перемирие.
На территории поместья царили движение и жизнь. Мое внимание привлекла одна семья – мама, папа и двое маленьких детей, мальчик и девочка. Все четверо играли в футбол на клочке зеленой травы перед одним из зданий. Проходя мимо, я наблюдала за детьми и задавалась вопросом, знают ли они, что находится под ними. Известно ли им, что в вольере, полном тьмы, расхаживает на израненных лапах мантикора? Интересно, слышали эти люди о карбункуле или хоть о ком-то из существ?
Эзра проследила за моим взглядом и усмехнулась.
– «Зверинец» – необычная компания, – ответила она на мои мысли. – Те, кто приходит сюда работать, обычно здесь и остаются. У Горацио не бывает сокращений. Большинство из этих людей, вероятно, пробыли здесь уже довольно долго. Они знают, пускай даже не видели этих существ своими глазами.
Эзра кивнула на землю и на спрятанных под ней невероятных существ.
– Им известно, что это место особенное.
Я вгляделась в лица окружавших меня людей. Кто-то смеялся, улыбался или морщил лоб в попытках сосредоточиться. Они ничем не отличались от людей, которых можно встретить на улице. Глаза не мерцали особенным светом, в изгибах губ не таились секреты.
– Нужно привыкнуть к тому, как Горацио ведет дела, – сказала Эзра.
– Что именно он пытается сделать? – спросила я.
– Он хочет изменить мир к лучшему.
– Каким образом меняет мир к лучшему
– Ты имеешь в виду Мертволицую? – уточнила Эзра. – Это вопрос к Горацио. Мне она тоже не нравится.
Я остановилась.
– Зачем вы здесь?
Она замерла в нескольких шагах передо мной и, не оборачиваясь, обдумала мой вопрос.
– Потому что, – произнесла Эзра, – мне нравится разыскивать то, что было сокрыто.
Она повернулась ко мне лицом, и на секунду я увидела в ее глазах что-то помимо голода. Это была надежда.
– Да и миру не помешало бы стать лучше.
Всю дорогу до столовой она молчала. В полупустом помещении собрались самые разные люди: тихонько работающие программисты; торговые агенты, выкладывающие в Сеть навязчивые рекламные предложения и щедрые комплименты; семьи, где царил беспорядок. Через несколько минут мы заняли два места у окна, из которого открывался вид на пологие золотистые холмы земли Горацио. Перед каждой из нас стояло по миске вегетарианского чили с толстым куском дымящегося кукурузного хлеба.
– Ну что, – прервала молчание Эзра, – вернемся к нашей истории?
Она взглянула на меня, ожидая либо согласия, либо отказа, но я решила вообще никак не реагировать на ее попытки покопаться в моем прошлом. Эзра продолжила:
– Не думаю, что Джамшид сумел полностью оправиться от смерти своей жены. Но он вернулся к работе, и ему даже удалось не дать клинике закрыться.
Эзра снова остановилась и сделала глоток колы через соломинку.
– Семейная жизнь, скажем так, переживала не лучшие времена, – продолжила она.
Несколько фермеров за пару столиков от нас чокались бутылками пива, от души смеясь над шуткой, которую я не расслышала. Мимо пробежал ребенок лет девяти или десяти, за ним гнался другой мальчик постарше – вероятнее всего, его брат.
– У девочки, дочери Софи и Джамшида, – тут Эзра заговорщически мне улыбнулась, – были некоторые проблемы. Все считали ее невероятно умным ребенком, но на самом деле ей приходилось тяжело. В одиннадцать лет девочка убежала из дома с одним лишь рюкзаком, набитым сэндвичами с арахисовым маслом. На следующий день ее нашли спящей в парке в двадцати милях от дома, и она была совсем одна. Девочка так и не согласилась рассказать, почему она ушла, как попала в тот парк или куда направлялась. Произошедшее привлекло органы опеки, но никаких мер они не приняли. Ситуация не слишком радостная, но ничего противозаконного не случилось.
Эзра прервалась и взглянула на меня, ожидая ответа.
Но что я могла ей сказать, чем объяснить свой поступок? Я искала что-то. Чего-то