Кияш Монсеф – Всё началось с грифона (страница 14)

Я подошла к нему и погладила его по шерстке. Зорро вытянул шею под моей ладонью, и я снова почувствовала все, что испытывал он: тяжесть дыхания, медленное биение сердца, вызывающее тошноту, и мерцающий блеск его маленького лисьего разума, дикого, скачущего, юркого, снующего в низкой траве, охотящегося на сверчков и мышей.

Зорро встал и выгнул спину. Его мех, серый с рыжими пятнами, мерцал на свету. Хвост загибался крючком, подергивался в разные стороны, изогнутой волной поднимался над телом, скользил между изящными черными лапами. Казалось, он занимал все пространство вокруг Зорро и обладал собственным разумом, своей беспокойной волей. Грациозностью движений хвост лиса походил на струйку дыма.

А затем, словно он и правда состоял из дыма, хвост начал разделяться на части. Сначала на две, потом три, четыре – каждая часть отплеталась от других и разворачивалась красивым завитком. Они рассекали воздух и струились каждая в своем ритме. Одна колыхалась плавно и равномерно, как вода в реке, другая подергивалась, словно от электрического тока. Через какое-то время пространство вокруг маленького гибкого тела Зорро наполнилось движением и цветом.

Я отступила и осела на пол. У Зорро было девять хвостов.

Глава 6. Лис с девятью хвостами

То ли было это, то ли не было…

Давным-давно в бамбуковой хижине на склоне горы жила ведьма.

Люди не осмеливались приблизиться к ее жилищу из страха, что она ослепит их, превратит в жаб или иссушит рисовые поля, а может, и вовсе приготовит из них жаркое и съест. Им не стоило беспокоиться – ведьма не желала никакого вреда ни людям, ни их посевам, ни скоту. Так или иначе, ее все же сторонились, так что ведьма не встречала ни души, кроме животных, живших на том склоне горы, – оленей, кроликов и лис. Тишина давала ей покой, столь необходимый, чтобы сосредоточиться на работе, и потому она была благодарна. Ведьма проводила дни за чтением магических книг, древних и великих, а ночи посвящала изобретению и совершенствованию новых могущественных заклинаний. Долгие годы жила она так, пока не стала старухой.

Однажды утром ведьма испытала нечто странное. Хотя день был теплым и солнечным, краем зрения она видела, как подкрадывается тьма. Холод пробрал ее до костей. Как и любая ведьма, она мгновенно узнала это чувство.

Это была пришедшая за ней смерть.

Тотчас великая печаль наполнила сердце ведьмы. Она посвятила всю жизнь единственной цели – стремлению постичь великую магию. Ведьма изобрела заклинания, нашла новые способы обуздывать волшебство. Всем этим она очень гордилась.

И все же ведьма ни с кем не могла поделиться своими знаниями. У нее не было ни детей, ни учеников, ни возлюбленного, ни подмастерьев. Она жила совсем одна. В час смерти вся ее мудрость исчезнет из мира, а труды сотрутся из истории, словно ведьмы никогда и не было на свете.

Смерть все приближалась под стук стремительных копыт, а ведьма вышла на луг на склоне горы и позвала на языке зверей. Маленький лисенок, бегавший в поле хризантем, услышал ее зов и пришел к ней. Ведьма подхватила его на руки и крепко прижала к себе, а затем прошептала ему на ухо заклинание. Произнесенные ведьмой слова скользнули по спине лисенка и обвились вокруг его хвоста. Она заговорила снова, и его хвост разделился надвое. Каждое новое заклинание отделяло от лисьего хвоста новый кусочек. Так происходило до тех пор, пока не было произнесено девять заклинаний и не осталось девять хвостов. С предсмертным вздохом ведьма приказала лисенку нести ее мудрость до самого края земли, если так будет должно, пока он не найдет кого-то, достойного владеть ею.

Эта история произошла много лет назад, поэтому никто не может сказать, была ли она на самом деле, но говорят, что лис ищет и по сей день.

Глава 7. Тайная улыбка

Мгновение я сидела в безмолвном благоговении, наблюдая, как похлестывают хвосты Зорро, со свистом рассекая воздух. Он смотрел на меня в ответ, его взгляд был таким же спокойным и ровным, как и в тот момент, когда я делала рентген. Осторожно, не желая его спугнуть, я протянула руку так, чтобы хвосты Зорро задевали при движении кончики моих пальцев. Каждый раз, когда они прикасались ко мне, я чувствовала бодрящий прилив чего-то мощного, проходящего сквозь меня, слышала в ушах приглушенный неразборчивый шепот, произносящий какое-то слово.

– Она не знает, – сказала я, будто Зорро мог что-то ответить.

Конечно же, он молчал, но от него ничего и не требовалось. Я и так уже поняла, что Зорро был куда более особенным, чем Мэллорин Мартелл могла вообразить. И больше всего на свете я хотела вылечить его. Желание электрическим током неслось по моим костям, обжигало кончики пальцев, горело в груди. Я хотела избавить его от червей, которые закупорили артерии и заполнили легкие. Мир стал бы немного лучше, если бы я смогла помочь этому зверю и сделать все как надо. В клинике валялось несколько собачьих клеток. Я взяла одну из них и отнесла в кабинет, выложила пол чистыми покрывалами и поставила внутрь миску с водой. Стоило Зорро увидеть клетку, он понял, что от него требуется, и без возражений залез в нее. Потом лис свернулся калачиком и закрыл глаза. Он тоже устал.

Я села на пол рядом с Зорро и с минуту наблюдала, как он спит. Лис дышал слабо и поверхностно. Когда он все же делал глубокий вдох, то слышалось что-то вроде сдавленного беспокойного храпа, который причинял ему неудобства.

– Не волнуйся, Зорро, – прошептала я. – Я тебя вылечу.

Он не пошевелился. Я встала и еще раз окинула лиса взглядом, желая убедиться, что у него есть все необходимое до утра, а потом вышла из кабинета и заперла за собой дверь.

Снаружи ветеринарная клиника Западного Беркли выглядела совсем непримечательно. На здании невзрачного бежевого цвета висела подсвеченная мерцающими неоновыми лампами вывеска с напечатанным на виниловой наклейке названием клиники. Под карнизом была паутина, а по углам вывески собралась пыль. С одной стороны клиники располагался индийский ресторан, с другой был копировальный центр. В хорошие дни на улице пахло виндалу и пищей из тандыра, в плохие – порошком.

В невысоких кустах возле двери что-то зашуршало, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности. Мгновение спустя из листвы крадучись вышла тень и неслышно потрусила по тротуару на дрожащих тощих ногах. Войдя в пятно света от уличного фонаря, она остановилась и повернулась, чтобы посмотреть на меня.

Это был уличный кот с серой облезлой шерстью, белыми носочками на лапах и торчащими ребрами. Он бродил по этому кварталу, еще когда я была совсем маленькой: кот всегда голодал и остерегался любого, кто пытался приблизиться. Скорее всего, ему было не меньше десяти лет – настоящее ископаемое по меркам бездомных кошек. Удивительно, что он был все еще жив. Я не видела его с тех пор, как умер папа.

Я никогда не была кошатницей, но этот бродяга казался мне не таким, как остальные. Думаю, именно так люди обычно и обзаводятся кошками.

Иногда по вечерам я оставляла на крыльце клиники миску с кошачьим кормом. Если на улице никого не было, он подходил и ел, жадно хрустя, а потом неизменно пугался чего-то и бросался в безопасное место. Кот никогда не позволял мне приблизиться и прикоснуться к нему, но при этом не создавалось впечатления, что он меня боится, поэтому в конце концов я стала уважать его потребность в личном пространстве и свободе. У нас было своего рода безмолвное взаимопонимание. Мы наблюдали друг за другом с некоторого расстояния, без страха или недоверия. Иногда на пороге я находила мертвого воробья – один из тех непостижимых кошачьих подарков, что одновременно трогают и ужасают.

– Привет, – поздоровалась я. – Как жизнь?

Кот еще мгновение рассматривал меня, а потом скользнул обратно в тень. К этому и сводились наши отношения. Я не могла с уверенностью сказать, что именно они давали каждому из нас, но меня успокаивала мысль о том, что он по-прежнему был рядом.

В ту ночь дом казался огромным и пустым. Я бродила из комнаты в комнату, взвинченная, неспособная уснуть. Повсюду – на стенах, в зеркалах, на ворсистом ковре – я видела ту девочку, которой была раньше, и понять ее было не так сложно. Она смотрела на меня с висевших на стенах старых фотографий, где я была с мамой. Эта девочка всегда улыбалась и смеялась.

Иногда я задавалась вопросом, осталась ли бы я такой, если бы мама не умерла, а папа не ушел в себя, погрузившись с головой в работу. Так или иначе, в какой-то момент я отделилась от той маленькой девочки, оставив позади что-то, чему нельзя было найти замену. Бывало, я чувствовала, что она рядом, и в такие моменты почти понимала, кем стала. Еще немного, и я бы различила очертания всего того, что потеряла. Я стояла в своей спальне, рассматривая обычные, знакомые детали: письменный стол, за которым я делала домашнее задание; деревянный стул с прямой спинкой, где я сидела; туалетный столик с ящиками для одежды и зеркалом, перед которым красилась, когда была в настроении помодничать. А на этом табурете папа проводил у моей кровати каждый вечер, когда я была маленькая. Сидя на нем, он рассказывал мне истории о фантастических существах; о шрамах, оставленных единорогом; о девятихвостых лисах, грифонах и еще сотнях других невероятных животных. Истории всегда начинались со старого персидского рефрена: Yeki bood, yeki nabood. Я так и не выучила фарси, но эти слова запомнила.