Китти Уилсон – Каждый день декабря (страница 50)

Он улыбается – быстро и притворно, – и я представляю, как лезу к нему в рот рукой, проталкиваю глубже и достаю из горла слова, которые он не в силах произнести. Я не хочу знать, как ко мне относится Джамал. Мне необходимо знать, что чувствует Рори.

Он кивает в направлении «Монта», и мы идем назад вверх по холму. Идем в ногу – вот такое ироническое единение. На этот раз тепло паба меня не пугает, а искушает – как символ того, что мне недоступно. До появления Рори за нашим столом было весело, мне хотелось вместе со всеми надрать задницу команде задавак, а теперь нужно думать о том, что ему нужно что-то мне сказать, а как – он не знает.

– Ладно, тебе нужно что-то мне сказать, и ты не знаешь как. Я умолчу о том, что это само по себе обидно, потому что привыкла считать, что могу говорить с тобой честно. Будь мной. На самом деле в этот последний месяц я доверилась тебе больше, чем кому-либо за всю свою жизнь. Я впустила тебя в нее и рада этому, потому что ты отлично потрудился – научил не возводить стены вокруг себя и действительно быть открытой, а не делать вид. Жаль, что в последнюю минуту ты меня так кинул.

Я осекаюсь и напоминаю себе о том, что нужно выражаться конструктивно, а не просто реактивно, из чувства обиды. Хотя это трудно. Мне хочется заорать ему в лицо, всколыхнуть в нем эмоции. Пусть даст им выход.

– Извини. Не хочу быть агрессивной, судить или обвинять. Я пытаюсь вести себя правильно и честно, но мне больно.

Даже это признание не побуждает его к ответу. Он по-прежнему шагает в ногу со мной, но смотрит в землю. Я делаю глубокий вдох – буду напирать. Пусть ответа не последует, но я хотя бы выскажусь. Мне нужно высказаться. Я много лет давила в себе чувства с отцом, избегала конфронтации и неудобных ситуаций, но теперь с меня хватит. Теперь я буду говорить, но взвешивая слова, чтобы не обидеть грубостью того, к кому обращаюсь, просто потому, что обрела голос. Мы доходим до квадратной арки, которая ведет ко входу в «Монт», и останавливаемся. У меня совсем мало времени – сейчас он войдет в ту дверь, а я останусь снаружи.

– Мне жаль, что ты не можешь поговорить со мной так, как я научилась говорить с тобой – вот что я хочу сказать.

– Дело не в этом, Белл.

– А в чем?

Я умолкаю, у меня перехватывает дыхание. Я мысленно умоляю его открыться, рассказать, отчего у него в глазах такое выражение и что за метаморфоза произошла с нами – ведь в рождественский сочельник мы сидели у огня, прижавшись друг к другу, он гладил меня по волосам, и желание наше было ощутимым и, как я надеялась, обоюдным.

Как мы превратились вот в это? Луиза всегда говорит, что я прямолинейная и брякаю все как есть – это правда. Я задаю вопросы, чтобы получить ответы, но это не означает, что мне легко. Мое мужество не безгранично, надо мной довлеют все запреты, которые есть у других – у меня их больше, чем у многих. Я собираюсь с духом, чтобы озвучить свой вопрос. Но мне нужно его задать.

– Это из-за скандинавской хижины? Тебя напрягает, что я в тебя влюбилась, а ты не можешь ответить взаимностью? Нет проблем – скажи это здесь и сейчас. Я уйду, а ты пойдешь к маме, и наша дружба переживет эту бомбу.

– Нет-нет, дело не в этом.

Он смеется, но это горький смех, совершенно лишенный радости и позитива. Так он раньше никогда не смеялся.

А, была не была! Если через пару дней он улетает и намерен впредь меня игнорировать, тогда сейчас – мой единственный шанс. Неожиданно мне хочется это сказать.

– Да, так и есть.

Уф! Сказала.

– Что так и есть?

Он смотрит на меня.

– Так и есть – я в тебя влюбилась, но не жду взаимности. Просто хочу, чтобы ты знал: за время, проведенное с тобой, я изменилась, и это хорошо. Благодаря тебе я поняла, чего ищу в партнере, какие качества ценю. Это колоссальная перезагрузка.

– Ха! От самодовольных мудаков ты перешла к мудакам, сломленным жизнью. Классная подвижка, Уайльд. Возможно, решение стоит пересмотреть.

– Нет, не буду. Сломленных жизнью? Я так не думаю. Я считаю, что все твои поступки после смерти Джессики вполне понятны. И не думаю, что ты сломлен – по-моему, ты нормальный. Нет, зачеркни это: ты не нормальный, а замечательный. Ты добрый человек, ты – джентльмен. Ты думаешь сначала о других, в людях не видишь плохое – только в себе, что, по моему предвзятому мнению, несколько ошибочно. Одним своим присутствием ты привнес в мою жизнь уверенность и надежность – ты не представляешь, насколько для меня это важно. За такое короткое время ты, Рори Уолтерс, научил меня любить по-настоящему, уважая чужие границы, сохраняя самоуважение и испытывая умопомрачительное желание. Мне казалось, я до конца моих дней буду путаться с отребьем, но теперь у меня нет к ним интереса. Вообще. Мне нужен не пропащий парень, а такой мужчина, как ты. Жаль, конечно, что у тебя нет ответных чувств, но я переживу. Не подумай, что я предлагаю себя как лекарство, хочу залечить твои раны. Вовсе нет. Отчасти потому, что инициатива должна исходить от тебя, но еще потому, что, на мой взгляд, с тобой все в порядке. Ты более чем достоин моей любви и, по-моему, в глубине души сам знаешь это.

Я перевожу дух. Я надеялась, что в какой-то момент он меня прервет, особенно на фразе про умопомрачительное желание, которая вырвалась сама собой, но он молчит, смотрит на меня и медленно качает головой.

– Да, я сказала, что ответ не нужен, но соврала. Прямо сейчас мне нужно, чтобы ты что-то сказал, поговорил со мной. Я выложила тебе все как на духу, и твое молчание мучительно. Пожалуйста. Что-нибудь.

– Послушай, Белл, ты замечательная женщина, и будь ситуация иная, а я – мужчиной, за которого ты меня принимаешь, а не тем, кто я есть на самом деле, ну, тогда у нас была бы совсем другая жизнь. Но сейчас я ничего не могу. Не могу.

– Я понимаю, что тебе нужно в бар, пока викторина еще идет. Но, может, мы поговорим завтра?

Я указываю на дверь и испытываю приступ стыда. Такое ощущение, что я умоляю, наплевав на чувство собственного достоинства, но я должна знать, что сделала все от меня зависящее. И если вопрос упирается во время, то я готова подождать до завтра. Я просто хочу откровенного разговора.

– Нет, – твердо говорит он, выдерживая мой взгляд. – Нет, Белл, нас с тобой не будет. Никогда. Ни здесь и сейчас, ни завтра. Есть слишком много такого, что ты не способна понять.

– Я не способна понять то, что мне не говорят, – тотчас парирую я.

Заткнись и уходи. К чему эти разговоры?

Он закрывает глаза, глубоко вздыхает, открывает глаза и твердо смотрит на меня. Еще один глубокий вздох. Секунды кажутся вечностью.

– Белл. Иди домой. Иди к Луизе. Иди и живи своей жизнью по максимуму. Здесь тебе не место. Мне не интересно, это перебор, и оставь меня в покое. Мне действительно жаль, если я ввел тебя в заблуждение, но уходи, пожалуйста.

Он смотрит на меня с твердой решимостью и, коротко кивнув, разворачивается на каблуках и открывает дверь бара. Смех и голоса разносятся в ночи. Он не оглядывается. Я стою, и мое сердце, мои надежды и моя любовь, разбитые вдребезги, лежат на булыжной мостовой.

Словами долги не платят. Ты покажи ей дела[46].

Тридцатое декабря

Бинг!

Я вытягиваю руку и хватаю телефон. В голове полный кавардак: ночью я совсем не спал. Отвращение к себе и чувство вины гложут меня изнутри – и поделом мне. Наговорил такого, из-за чего прежнее чувство вины кажется просто ничтожным. Сейчас я действительно обидел Белл и сделал ей больно. Это читалось у нее на лице, когда я, забив на все собственные правила, лгал ей. Лгал, чтобы защитить ее – так я говорил себе тогда.

Дурак.

И к тому же бессердечный.

Я представляю, как в обозримом будущем ее лицо будет стоять у меня перед глазами, когда я буду засыпать. Только это будет не смеющееся лицо, как когда мы летели с холма на сумасшедшей скорости или лежали на земле, изображая снежных ангелов. На ее лице будет написана обида, как когда она стояла напротив меня у входа в бар.

Бинг!

Опять?

Я смотрю на экран – это мама. Вчера вечером она неплохо приложила меня, когда я вернулся в бар без женщины, которую она полюбила практически так же сильно, как я сам. Эгоист, мизогин, бессердечное дерьмо – это лишь немногое из того, что прозвучало в мой адрес. А сейчас ей явно хочется что-то добавить к сказанному.

Не хочу открывать сообщение.

Тот факт, что мне тридцать один год, похоже, вылетел у нее из головы вчера вечером, когда она при всем народе распекала меня, как девятилетнего мальчишку. Но мама могла бы не говорить, какой я осел. Я и сам в курсе. Я понял, что совершил ошибку в ту самую минуту, когда повернулся и ушел от Белл. Нужно было вернуться и догнать ее, а я повел себя как самодовольный мудак.

У тебя была вся ночь на раздумья. Что ты намерен делать?

Когда я спрашиваю, что ты намерен делать, это не риторический вопрос. Очевидно, что ты разыщешь ее, попросишь прощения и найдешь способ все исправить.

Бинг!

Как, третье?

Я знаю, ты хотел как лучше, но пусть она сама принимает решения. Решать за нее – это пережиток и подтверждение того, что разрушение собственной жизни нужно взять под контроль.

Жестко! Но ничего нового. Это еще одна тема, которая была озвучена вчера.

Я знаю, ты способен снова полюбить. Белл знает, что ты способен снова полюбить. Остается убедить в этом самого себя.