Китти Уилсон – Каждый день декабря (страница 49)
Блин! Он решит, что я больная на всю голову, и будет прав. Да, мне здесь очень хорошо с его родными, но со стороны действительно может показаться, что я его преследую. Эх, зря я сюда пришла.
Я бросаю взгляд под стол и представляю, как в духе героинь ромкомов ползу на четвереньках по ковролину. Хотя какой тут «ром», не говоря уже о «коме»? И потом, заранее известно, чем закончится подобный маневр – я выставлю себя полной идиоткой.
Что же делать? Блин, блин, блин!
Вариант один – сидеть и не дергаться. Я снова поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом. Внутри меня зреет надежда размером с крохотное семечко – ладно, с гигантскую косточку от авокадо, – что сейчас его лицо осветится радостью, как было весь этот месяц. Она отразится в изгибе губ, в выражении зеленых глаз, взгляд которых настолько притягателен, что я все время впадаю в искус, думая о будущих возможностях. Надежда все время трепещет крылышками, в то время как мой внутренний голос констатирует твердым, пренебрежительным и чуть покровительственным тоном: если он не отвечает на твои звонки и сообщения, причина одна – он не хочет. А все объяснения типа «потерял телефон», «сел заряд» – это пустые отговорки. Люди не отвечают, потому что не хотят. И радости на его лице при виде тебя, сидящей с его мамой и отчимом, ждать не стоит.
Я вижу, как на его лице проступает ужас – так растекается армия по долине, залитой рассветным солнцем. Сердце стынет сильнее: лед его тревоги сковывает мои вены, и они лопаются одна за другой, по мере того как из меня истекает надежда.
– Рори пришел! – щебечет Ив, возвращаясь к столу.
Она не знает, что за сцена разыгрывается у нее на глазах. Джанет зажимает в углу ведущего. Элисон и Дейв переводят взгляды с Рори на меня и обратно – они подозревают, что что-то происходит, но что именно, не понимают. Они не в курсе, что я – кукушка в гнезде.
Рори грустно улыбается Элисон, а затем молча разворачивается и уходит.
Лицо у меня пылает от унижения и стыда. Эгоистичное желание принять участие в викторине, в обычном семейном рождественском мероприятии, и выйти на разговор с Рори – все это так по-дурацки, и нахлынуло на меня разом. Мне кажется, я предала доверие Элисон. Я хватаю пальто, шапку и шарф – нужно убираться отсюда. Теперь уже неважно, сколько долбаных остановок в секунду делает Санта. Тепло камина усиливается стыдом – горло перехватывает, жар разливается по телу, я чувствую себя вулканом, готовым извергнуть лаву, и знаю, что ее выброс и последующий разрушительный поток неминуемы.
Я обегаю стол.
– Белл, что происходит? – спрашивает Элисон.
Я пожимаю плечами, потому что не в состоянии выдавить из себя ни слова. Если я открою рот и произнесу хоть звук, боюсь, выйдет что-то не то.
Я проталкиваюсь к дверям через переполненный бар, выхожу, и декабрьский холод обжигает мне лицо. Плакать я не смею – слезы превратятся в сосульки, и я навечно увязну в этом состоянии. А это непозволительно. На душе раздрай.
Я вижу, как Рори спускается с холма на угол Пиктон-стрит. Как только он свернет на Стоукс Крофт, я потеряю его из виду. Этим вечером людей на улицах пруд пруди – их гомон слышен отсюда.
– Рори!
Я с трудом размыкаю губы, окликаю его, пытаюсь остановить. Несмотря на эту непонятно откуда взявшуюся неприязнь, нужно, чтобы он поговорил со мной и объяснил, почему стал меня сторониться. Чем вызвана эта внезапная перемена от дружбы к вражде. Возможно, это мой последний шанс. Ни звука в ответ. Я снова зову, и на этот раз рвущийся из меня крик подобен гулу ветра, надувающему паруса. Так кричала Бланш из «Трамвая «Желание».
– Рори!
Он останавливается и на минуту замирает. Я пользуюсь этим мгновением неподвижности – кубарем качусь с холма, молясь о том, чтобы не оступиться на наледи, не подвернуть ногу и догнать его прежде, чем он успеет уйти.
– Рори! – снова кричу я, чтобы удержать его на месте.
Он поворачивается – фонарь высвечивает его лицо: оно перекошенное, печальное.
– Рори! – Я запыхалась и слегка нагибаюсь, чтобы восстановить дыхание. Затем поднимаю глаза и вижу его каменное лицо. – Я могу объяснить.
– Не нужно. Возвращайся и выиграй для мамы викторину.
Он говорит приглушенным голосом, точно робот перед тем, как сядут батарейки. Улыбка чахлая. И вдруг вместо желания все исправить меня охватывает гнев. Да как он смеет? Он не отвечает на мои сообщения, уходит, бросая родных, при виде меня – судя по всему, избегает, – а теперь грустно улыбается с жалостливым, мученическим видом. Нет уж, номер не пройдет!
Я знаю, что у этого достойного человека, который стоит передо мной, есть проблемы. Я знаю, с ним произошло что-то такое, из-за чего он полинял до оттенка старой сепии, и сильно подозреваю, что он каким-то образом приплел меня к своим несчастьям и сейчас испытывает потребность ускользнуть. Это я понимаю. Потребность ускользнуть я понимаю очень хорошо. Подростком я практически не вылезала из этого состояния. Ему грустно, ему нужно о многом подумать – это понятно, но не подразумевает вседозволенности. Это не означает, что он освобожден от ответственности за свои сиюминутные поступки. Мать годами его не видит, а теперь он вернулся домой, и что? Он не может посидеть в пабе с ней и ее друзьями, доставить ей радость, а почему? Потому что у него, видите ли, истерика, кризис, связанный с моим присутствием. Так веди себя как взрослый, скажи мне уйти, а ты предпочитаешь молча уйти сам и снова бросить мать, которая осталась в полной растерянности.
И да, а как же я? Месяц мы были неразлейвода, и пусть нашей скоропалительной дружбе не суждено пережить декабрь, это не дает ему права из моего ближайшего наперсника превратиться в того, кто не отвечает на звонки. Я этого не потерплю. Я заслуживаю немножко уважения и так этого не оставлю. Натянуто улыбнуться и смириться с тем, что меня смешивают с дерьмом – нет уж, не дождешься!
– Знаешь что, давай заканчивай. Прямо сейчас. Это ты вернешься в паб и выиграешь викторину для мамы, а затем найдешь возможность поговорить со мной и объяснить, почему вдруг ты превратился в человека, чье поведение не вызывает уважения. Который считает возможным шифроваться и плевать хотел на то, какие чувства это вызывает.
Я стою выпрямившись, уперев одну руку в бок, а другой темпераментно размахиваю, как мамаша-итальянка, распекающая сыновей.
– Слушай, вы с мамой, кажется, нашли общий язык – я рад этому. Но я уже взрослый и знаю, что делаю. Поэтому не нужно мне говорить, что сейчас делать, – огрызается он.
Я приподнимаю бровь.
– Ты так считаешь? Разреши с тобой не согласиться. Нет, разрешения не нужно. Я с тобой не согласна. Тебе именно это нужно. Твоя мама хочет, чтобы ты был рядом. Ты пролетел полмира, чтобы провести время с ней, а теперь из-за того, что я тебя чем-то разозлила или расстроила, ты кидаешь ее? Я знаю, что ты лучше. Ты точно лучше.
Он глубоко вздыхает, пожимает плечами и пристально смотрит на меня – потерянное выражение ненадолго пропадает у него из взгляда.
– Да, ты права. Мне нужно вернуться.
– Верно. Я пойду домой, чтобы не мозолить тебе глаза за столом, но позже ты обязан мне все объяснить. Нельзя разглагольствовать о том, что, де, ты должна окружать себя людьми, которые тебя уважают, а потом собственным поведением опровергать сказанное. Мне необходимо знать, что я такого сделала, что твое отношение настолько изменилось. Ты обязан мне объяснить.
Его лицо смягчается, и я отчаянным усилием удерживаю себя от того же. Меня покоробило его пренебрежение.
– Ты ничего такого не сделала, Белл. Правда. Дело во мне…
Он протягивает руку, но я отшатываюсь. К глазам подступают слезы, но теперь они не ледяные, а горячие, текут по щекам, оставляя за собой дорожки.
– Не смей. Не смей вот так уходить от ответа.
– Но это…
– Плевать, правда это или нет. Найди получше способ выразить то же самое. Ты же умный человек. И знаешь, что не столь давно я бы тебе не поверила. Я бы решила, что это моя вина, что ты просто не знаешь, как сказать. Но недавно кое-что произошло, изменилось, и отчасти благодаря тебе я так больше не чувствую. Я несколько дней ломаю себе голову, пытаюсь понять, почему ты не порадовался за меня из-за Джамала – ведь это ты устроил нашу встречу. И я не думаю, что сделала что-то неправильно. Я думаю, это ты что-то сделал не так. Но что бы там с тобой ни происходило, я здесь ради тебя, и если ты хочешь, чтобы я… – Я перевожу дыхание – я захлебываюсь словами. – Ничего не изменится, я здесь, чтобы выслушать тебя, но что тебе мешало отправить гребаное сообщение типа: «Знаешь, мне нужно время, у меня в голове каша, но я рад за тебя»? И то, что я жду этого от тебя, не делает меня эгоцентричной и зацикленной на себе. Просто если ты решил свалить, то я заслуживаю того, чтобы мне это объяснили, мать твою!
– Ты права. – Он пожимает плечами, и меня охватывает вихрь эмоций – тут и жалость, и сочувствие, и раздражение, и злость – но я сдерживаюсь, давая ему высказаться. – Этот месяц ты была мне хорошим другом. Мне не следовало игнорировать твои сообщения, и, разумеется, я рад, что с Джамалом все сложилось. Ты заслуживаешь всемерной поддержки. Для него это хорошее деловое решение, еще одна позиция в профиле и доброе дело. Не воспринимай это как одолжение – он делает это не потому, что ты к себе располагаешь, хотя ты к себе располагаешь, а потому, что включить тебя в свою команду имеет смысл. Ты способна передать его видение достойным и действенным образом. Это признание твоих достоинств. Я обязан перед тобой извиниться и, вероятно, объяснить, но прямо сейчас, Белл, прямо сейчас, ты права, я должен идти в паб, провести время с мамой и сделать так, чтобы она улыбнулась. И, если откровенно, я не знаю, как сказать то, что я должен тебе сказать.