Китти Уилсон – Каждый день декабря (страница 43)
– Понятия не имею, что это такое. Дай еще один намек. Вообще не представляю, о чем идет речь. Это последняя подсказка?
– Да, последняя.
– И она говорит о том, что я сделал что-то такое, чего я боялся, а теперь не боюсь?
– Да.
Я решила взять себя в руки и довести дело до конца. Рори сделал мне замечательный подарок, и я не стану портить сегодняшний день своими заморочками.
– Я не хочу сказать, что ты, настоящий мужчина, – трусливый заяц, совсем не это… – Я быстро сгибаю руки в локтях и напрягаю мускулы, де, это шутка. Я пытаюсь дать задний ход. – Ты – самый настоящий мужчина.
О, господи, заклейте мне рот скотчем!
– Слушай, наверное, идея дурацкая, но мне хотелось подарить тебе что-то такое, что ты мог бы увезти в Австралию – если захочешь, конечно. Если нет, то можешь его выбросить, без проблем. И я надеялась, что ты будешь вспоминать обо мне, когда выпадет снег и тебе захочется развлечься.
Это я только так говорю, что без проблем. На самом деле этот подарок мне очень дорог, но совсем не обязательно, что он будет дорог Рори – возможно, он пожалеет для него места в багаже.
– Скажу так: когда выпадет снег, я всегда буду думать о тебе… Кажется, я понял. О нет. Погоди-ка. – На этот раз он разрывает упаковку, забыв о собственных правилах, и это хороший знак. Я внутренне молюсь о том, что он не будет разочарован.
– О нет. О нет. Ведь он твой. Это ваше с Маршей.
Он сдергивает упаковку с последней коробки и видит старый жестяной поднос, лежащий на подложке из папиросной бумаги.
– Был мой, а стал твой. Смотри.
Он достает поднос, переворачивает его – и ахает, увидев свое имя. Оно тоже, как когда-то мое, нацарапано старым школьным компасом – буквы по-детски угловатые, но вырезаны с любовью.
– Ты нацарапала мое имя.
– Да, теперь он твой, и ты становишься постоянным членом клуба катания на жестяных подносах. Он дает тебе право при виде ближайшего заснеженного склона устремиться вниз на полной скорости с замиранием сердца и с мыслями о нас.
– Значит, постоянное членство…
Он все еще вертит поднос в руках, проводит пальцем по скошенному краю и выглядит при этом так, точно выиграл в лотерее. Я приободряюсь. Ему нравится мой подарок.
Он аккуратно кладет его обратно в коробку, берет меня за руки и стискивает их. Потом подносит руку к моему лицу и гладит меня по щеке. Сейчас он меня поцелует. Я это чувствую. Я все неправильно поняла. Рори Уолтерс настолько проникся подарком, что хочет меня поцеловать. Это читается в его глазах, слышится в его прерывистом дыхании. Сейчас он придвинется ближе, и все мои тревоги насчет того, что подарок ему не по вкусу и ничего не значит, испарятся. Рори Уолтерс сейчас меня поцелует! Сердце барабанит в груди – он смотрит мне прямо в глаза, и я, вся в предвкушении, изо всех сил стараюсь не закрыть их.
– Белл, это такой, такой подарок … он так много значит…
Он наклоняется ближе, а я уже думаю о том, как мы будем жить вместе – я понимаю, что слегка забегаю вперед, – и не могу поверить, что все это происходит наяву. Это лучшее Рождество в моей жизни. Я закрываю глаза, наклоняю голову – а он между тем все ближе и ближе. И тут его губы касаются моей щеки.
– Спасибо, Белл. О таком друге, как ты, можно только мечтать.
Двадцать седьмое декабря
Я сижу на Пустоши – открытом травянистом пространстве, опоясывающем Клифтон, – и смотрю на квартиру, в которой мы с Джессикой жили. Возможно, со стороны я кажусь ненормальным, но в данный момент мне плевать. Погода холодная и сырая, но она созвучна моему настроению. Я приехал сюда, чтобы окунуться в прошлое и спросить совета, возможно, разрешения – я толком не знаю. Я ни в чем сейчас не уверен, кроме желания воссоединиться с Джессикой. Не в смысле, как на спиритическом сеансе, а просто у меня в голове такая путаница, особенно после вчерашнего спектакля, что я думаю, она может помочь. Все проблемы, связанные с ее гибелью, вопросы, которые, как я ожидал, должны были возникнуть в этот приезд, отошли на второй план, уступив место новым.
Я приготовился к тому, что возвращение домой, пребывание рядом с Бристолем на протяжении месяца станет триггером мучительных переживаний и флешбэков. Как будто я ожидал, что меня будут останавливать на улицах и публично клеймить за то, что я не уберег Джессику.
Разумеется, ничего подобного не произошло.
Более того, я начал подумывать о том, чтобы вернуться домой навсегда. Время, проведенное с мамой, и поселившийся в душе страх за нее подвели меня к мысли, что я хочу находиться рядом с ней. Проводить как можно больше времени вместе. Максимально использовать отпущенные нам возможности. На этот раз, я надеюсь, все обошлось. После мастэктомии это выяснится окончательно. Но рак может снова поднять голову. Конечно, предстоящая операция минимизирует риски, но если это произойдет, я не хочу оказаться на другом конце света. Я вообще не уверен в том, что хочу жить на другом конце света. Каким-то образом откровенный разговор с Белл о маме той ночью укрепил меня в этой мысли. Как если бы слова, произнесенные вслух, указали мозгу, каким путем мне нужно следовать. Впервые после гибели Джессики, которая произошла почти пять лет назад, я без содрогания думаю о том, что могу здесь жить. Тогда мне нужно было уехать и построить новую жизнь, но сейчас, пожалуй, я готов вернуться домой.
И вместо томительных воспоминаний об университете и Джессике, которые, как я опасался, поджидают меня на каждом углу, в памяти ожили картинки Монпелье моего детства – это сейчас район стал таким трендовым, с модными кофейнями и магазинчиками итальянских деликатесов, а тогда здесь обитали мелкие служащие и представители рабочего класса. Вот в Клифтоне или даже в Котэме за Стоукс Крофт – там все напоминает о Джессике.
Именно поэтому я приехал сюда, в то место, где мы когда-то жили, делились планами, чаяниями и сомнениями, а под утро засыпали, тесно прижавшись друг к другу, и моя рука обвивала ее талию.
Я приехал сюда, потому что хочу попросить у нее прощения. Мои чувства к ней не ослабли – она всегда будет в моем сердце, пока оно будет биться, – но я начинаю осознавать, что после ее гибели принял судьбоносные решения, которые помогли мне пережить последующие годы, но причинили боль моим близким. Решения, которые я готов пересмотреть и изменить.
И к прежнему чувству вины добавилось кое-что новое. У меня такое ощущение, что я не только обманул Джессику – потому что эта поездка, вопреки моим ожиданиям, оказалась отнюдь не адским испытанием, – вдобавок ко всему она ознаменовалась встречей с Белл Уайльд.
Я никоим образом не был готов к подобному обороту дела – к тому, что мы с Белл подружимся, и у меня появятся к ней чувства. За последние несколько недель наши жизни каким-то образом переплелись. Она совсем не похожа на ту женщину, которую я знал когда-то. Она замечательна во всех смыслах, и ее способность радоваться мелочам, когда жизнь несется на нее, как дорожный каток, достойна восхищения. Благодаря Белл я понял, что повод для радости есть всегда, нужно лишь его поискать.
Малиновка подпрыгивает ко мне, прерывая ход моих мыслей – останавливается, наклоняет головку и смотрит прямо на меня. Я смотрю на птичку, дивясь упорству, с каким ее ножки стоят на покрытой изморозью траве. Радость в мелочах. Я киваю малиновке.
Я приехал сюда, чтобы извиниться перед Джессикой, а сам все время мысленно возвращаюсь к Белл.
Я окидываю взглядом Пустошь – огромное зеленое пространство, окружающее дом, в котором мы когда-то жили, и усмехаюсь.
Мы жили в Клифтоне, потому что так решила Джессика. И я понимал ее логику: это действительно самая зажиточная часть города, и хотя мы оба зарабатывали неплохие деньги, арендная плата вызывала у меня содрогание.
Я понимал, что Джессике была важна знаковость – показать миру, как хорошо мы способны себя обеспечить. Как это не похоже на Белл, которая родилась в богатой семье и спокойно разъезжает на машине, поросшей мхом.
Джессика работала на Би-би-си, а я начал свой бизнес еще в университете. Стремительное и массовое распространение Фейсбука навело меня на мысль о том, что социальные сети обладают потенциалом по созданию или уничтожению репутаций. В школе я помогал приятелям формировать и поддерживать положительный онлайн-образ задолго до того, как это стало мейнстримом. В ту пору люди делились всем без разбору, не задумываясь о последствиях. Тогда компании только начинали проверять профили в соцсетях и, исходя из этого, принимать решения о найме. Джессика гордилась тем, что я начал собственное дело, и всемерно меня поддерживала. Тогда ее вполне устраивало, что я работаю круглосуточно – претензии начались позже. Примерно в то же время в ее поведении наметились другие изменения, причем настолько явные, что я почувствовал ревность – прежде я не подозревал в себе такое. Вчера в театре мне вспомнилось это чувство.
Малиновка по-прежнему здесь и вопросительно смотрит на меня. Похоже, она не намерена улетать. Шикать на нее не хочется, но под немигающим взглядом ее черных глаз мне как-то не по себе.
– Да, ты права, – говорю я вслух. – Я здесь, чтобы вспомнить о Джессике все хорошее, а не травить себе душу сомнениями на ее счет. Это нечестно. Она не может мне ответить.