Кирилл Вышинский – «Жил напротив тюрьмы…». 470 дней в застенках Киева (страница 3)

До меня здесь содержались два российских пограничника – сбились и по неопытности за шли на украинскую территорию. Их должны были привлечь к административной ответственности за нарушение границы, но вместо этого предъявили обвинение в агрессии против Украины: они зашли из Крыма и задержались в тюрьме на 11 месяцев. Пограничников обменяли в феврале 2018 года, буквально за три месяца до моего ареста. Побывали в этой камере и другие иностранцы, дожидавшиеся экстрадиции.

Здесь были бойлер и душ, не было перенаселения, как в других камерах на том же этаже. 14 посадочных мест, которые никогда не были заняты «под завязку».

При том что камера была вроде как блатной, именно «блатных» в ней не было. Обычный человек, попавший по какой-то причине в тюрьму, стремится оградить себя от блатной среды – среда эта для него чужая. Блатные не столько сидят в тюрьмах, сколько живут в них, сверяя жизнь не с законами и тюремными правилами, а с «понятиями». Хотя и «понятия» сегодня не догма, но сейчас о другом. В «бээсной» камере мне сразу сказали – здесь живут не по понятиям, а по правилам. Правила эти сформулировал один из соседей по камере, сказал просто: «Если в студенческие годы жил в общежитии, ты и в тюрьме выживешь».

Принципы любого общежития универсальны: если ты уважительно относишься к чужому пространству, не бросаешь грязную тарелку, убираешь за собой, кладёшь на место то, что взял, ведешь себя достойно и порядочно, то будет легче, поскольку и окружающие тебя люди будут относиться к тебе нормально.

Понятно, что все были очень разные, по политической статье в камере я был один. Все остальные по уголовным: обвинения в убийстве, грабеже, разбое, драках. Я почувствовал, что попал в тюрьму с тянущимся за мной большим шлейфом публичности – меня показывали по телевизору. Украинские СМИ рассказывали, что арестован русский пропагандист. Соответственно, я ожидал и со стороны сокамерников отношения как к сепаратисту, «врагу народа» и так далее.

Но ничего подобного – в камере в первую очередь важно, какой ты человек. Как можешь ладить с людьми 24 часа в сутки, ведь тюрьма никогда не спит. Надо быть комфортным в общении для тех, с кем свела судьба. Сравнить это можно с пребыванием на подводной лодке или восхождением на горную вершину. Последнее мне было легче представить, поскольку мой отец – мастер спорта по альпинизму, и последние 10 лет каждое лето мы с ним совершали походы в горы, поднимались на Эльбрус (я на нём был три раза), на Казбек.

Я сравнивал своё нахождение в тюрьме с подъёмом на горную вершину, когда проходишь разные стадии: движение вверх, пребывание на вершине и спуск. В альпинизме есть известное правило: 70 % травм, смертей и прочих неприятных происшествий происходит не на подъёме, а на спуске. Когда поднялся на вершину, кажется, всего достиг, можно расслабиться. Но как раз в этот момент тебя и подстерегает больше всего опасностей.

Вот и в тюрьме я понимал, что не могу определить заранее, когда завершится «подъём» и начнётся «спуск», особенно с учётом того, что вопросы права в моём деле особой роли не имели и справедливого юридического решения ждать не приходилось. Меня арестовали не для того, чтобы судить, а для чего-то другого. Это я отчётливо понял в первые три недели в тюрьме.

Вот я и стал, лёжа по вечерам в койке, представлять, как я двигаюсь по склону Эльбруса, самой знакомой для меня горы. Наверное, со стороны это выглядит наивно или даже глупо, но если в тюрьме не сконцентрироваться на себе, то ни на что другое опереться будет нельзя. Если не абстрагироваться от ситуации, всё время думать: «Я в тюрьме, какой и когда меня ожидает приговор?» – можно просто сойти с ума.

Я стал искать внутреннюю опору, формулировать для себя, для чего нахожусь здесь, что делаю, что мне надо делать, чтобы не впасть в депрессию. Для себя сформулировал это так: я должен выйти из тюрьмы хоть в чем-то лучше, чем был.

В камере три основных занятия: спать, есть и смотреть телевизор. Час в день ты можешь выйти на прогулку – и все. Остальное время надо занимать самому. Выбор невелик, но он есть.

Я решил, что не буду смотреть телевизор. Хотя это было почти невозможно – в Херсоне он работал практически 24 часа в сутки. До того как попасть в тюрьму, я практически не смотрел телевизор, был весь в интернете по специфике своей работы. Исключение делал только для футбола и информации, политических ток-шоу. Из профессионального интереса просматривал украинские информационные каналы, но никогда не смотрел то, что предпочитают обычные украинцы – различные семейные программы, музыкальные передачи. В тюрьме для меня стало настоящей пыткой то, что я увидел по украинскому телевидению. Тем более что телевизор превращался в предмет соперничества среди сокамерников. Их интересы были мне не всегда понятны – как можно восхищаться реалити-шоу «Меняю жену», «Женитьба вслепую», «Хата на тата» и тому подобными. Герои этих шоу занимаются какими-то совершенно идиотскими вещами: меняются женами, ролями в семье, меняют порядок вещей в браке – знакомятся не до ЗАГСа, а после. И ещё обязательный просмотр программы криминальных новостей «Чрезвычайные происшествия» – бесконечные рассказы о том, кто кого убил или ограбил. Мне казалось, что это нонсенс – интересоваться криминалом, сидя в тюрьме. Но деваться было некуда.

Кстати, и свет в камере на ночь не выключался, только вместо центрального включалось дежурное освещение. Несколько раз было и такое, что контролёр, дежуривший в коридоре («продоле» по-тюремному), так называемый «продольный», просто забывал выключить верхний свет – спать приходилось при свете.

Кстати, насчёт тюремного жаргона. Коридор – «продол», камера – «хата», койка – «шконка» и так далее. Я старался не засорять свой язык ни жаргонизмами, ни ненормативной лексикой. Когда находишься в мужском коллективе, среди людей с разным жизненным опытом за спиной, разными имущественными и интеллектуальными цензами, мат становится языком повседневного общения. Я же помнил слова одного из своих преподавателей на филологическом факультете Днепропетровского университета: «Ни один филолог не может отрицать очарования русского мата. Но такими ценностями не разбрасываются, поэтому употреблять его следует уместно и бережно». Это тоже входило в мою программу «Как выйти из тюрьмы лучшим, чем вошел».

В тюрьме больше всего раздражают две вещи. Первая: отсутствие любой привычной бытовой мелочи превращается в проблему. В тюрьме меняется весь быт, вся привычная жизненная структура ломается – даже чайная ложка становится проблемой. Вернее, ее отсутствие – тебе дают еду, возможно, дадут и обычную ложку, но чайной ложки точно не дадут. Да и с обычной тоже в первое время проблема. Да, в тюрьме точно не положена вилка – это запрещенный предмет, поскольку им можно нанести увечье сокамернику. И быт становится проблемой, пока ты не найдешь себе чайную ложку, кружку, чашку, не разберешься со своим постельным бельем. По крайней мере, в тех тюрьмах, в которых я был, постельное белье не выдавали, а если и выдавали, то это была благородная воля моих соседей: «Понимаем, у тебя ничего нет, ты только заехал – на, пока тебе с воли не передадут. Вот одеяло, вот белье, возьми тапочки». Так же дали на первое время ложку, миску, кружку, а дальше уже сам начинаешь обрастать каким-то бытом. Вещи передают с воли родные, что-то через адвокатов.

Новый человек в камере обычно спит на верхнем ярусе двухъярусных нар – это называют «пальмой». Не самое лучшее место – свет постоянно бьёт в глаза. В лучшем случае можно закрыть глаза полотенцем. В первые тюремные ночи дежурный свет в сочетании с постоянно работающим телевизором – в нашей камере по ночам почти никогда не выключался музыкальный канал – плюс навязчивые мысли о том, что сказать адвокату, что передать на волю, что вообще будет завтра – все это создаёт жуткий дискомфорт. И это я еще мягко формулирую – некоторые называли это просто пыткой, психологическим давлением.

На первом ярусе проще – там из простыней делаются «шторы», как раньше делали в поездах. Это и называется «купе» – твоё личное пространство. Там не видно, чем ты занимаешься, можешь спать, читать или молиться. В тюрьме это дорогого стоит.

Второй раздражающий фактор для новичков – невозможность остаться одному. Если, конечно, не сидишь в одиночке – но там за тобой регулярно наблюдают через камеру или в глазок в двери. Поначалу мне это больше всего мешало, постоянное ощущение на себе чьих-то взглядов. Невозможно расслабиться, забыться.

В тюрьме все привилегии – бытовые: отсутствие соседа сверху, прикроватная тумбочка. Эти привилегии приходят со временем. Вопросы, где кому лежать и кому чем пользоваться, у нас решал старший по камере. У блатных – «смотрящий».

Выполняя свою «программу движения вверх», я решил больше читать, заменяя этим телевизор. В херсонском следственном изоляторе не было библиотеки, ее закрыли и раздали книги по камерам. И у меня в камере были четыре полки с книжками. Книжки, конечно, были подобраны, на первый взгляд, странным образом: юридическая литература (кодексы, их толкования, то, что помогает писать ходатайства, апелляции и прочее), книги на религиозную и эзотерическую тему, классика. С кодексами понятно – каждый в тюрьме поневоле становится юристом. Про религию и эзотерику я нашел для себя такое объяснение – любой человек, попадающий в тюрьму, где-то глубоко внутри ощущает это как поворот судьбы, как мистическое событие за гранью рациональности. Если ты не виноват, то непонятно, почему в тюрьме, а если виноват, все равно странно – есть же и другие виноватые, которые не попали в тюрьму, а ты уже здесь. Поэтому и хочется прочитать больше про другие силы, судьбу… А на кого еще надеяться – на прокурора или судью?! Ну и, конечно, в тюрьме много мыслей о Боге.