Кирилл Вышинский – «Жил напротив тюрьмы…». 470 дней в застенках Киева (страница 2)

После обыска и протокола на меня надели наручники и повезли в одно из зданий Центрального управления СБУ на улице Владимирской. Там я прождал часа полтора-два, пока следователь и прокурор оформляли документы о том, в чём я подозреваюсь. Из «подозрения» (так на Украине называется обвинительный документ) я узнал, что меня обвиняют в публикации статей на подконтрольном мне сайте. Не в написании или подготовке статей, а именно в их публикации. И это тянуло на государственную измену! Стало окончательно ясно, что ближайшую ночь я проведу в изоляторе временного содержания (ИВС) – осталось только гадать, в каком из двух киевских, полиции или СБУ. Адвокат, мой старый приятель, съездил ко мне домой, привёз всё самое необходимое – эти вещи уместились в небольшой косметичке. Я сам попросил его об этом, поскольку был уверен, что проведу в камере ночь, ну, может быть, две, а там всё прояснится. Вот он и взял только то, что стояло на полке в ванной – бритву, зубную щётку, пасту….

И тут следователь нас ошарашил: «Собирайтесь, мы едем в Херсон». Я ничего не понял – почему из Киева вдруг в Херсон?

– Вы невнимательно читали подозрение, – сказал следователь. – Там сказано, что вас задерживают по делу, которое находится в производстве Управления СБУ по Крыму и Севастополю. В связи с этим и производится передислокация в Херсон.

Вот так – мое дело о виртуальном преступлении, совершённом в виртуальной среде, интернете, ведёт виртуальное Управление СБУ по Крыму и Севастополю. Ведь никакого украинского СБУ в Севастополе нет и быть не может! А вот в Херсоне оно есть. Нет преступления – оно только на бумаге, в виртуальном пространстве. И в этой странной виртуальной реальности – реальный я, в наручниках, в машине, которая всю ночь везёт меня в Херсон.

Вот в этот момент я и почувствовал себя косточкой, которую выдавили из айвы, когда стали готовить варенье. Помните, я в самом начале привел эпиграф, придуманный моим другом Максимом? Айва – это Украина с её странными пересекающимися параллельными реальностями. И из этой общей реальности меня выбросили, выщелкнули. И началась совсем другая жизнь, в которой мне ещё предстояло сориентироваться.

…Меня везли в Херсон – я ехал в оперативной машине, а не в автозаке, руки были скованы наручниками, и рядом со мной сидел простой оперативник. Рядом с водителем – тот самый следователь, что проводил у меня обыск и который потом будет руководить всей следственной группой, майор Просняк. Ехали всю ночь, с короткими остановками. Причём оперативник рядом со мной был далёк от вида классического охранника – не очень спортивный, в штатском. Но сразу заявил:

– Со мной не забалуешь, я сначала стреляю, потом разговариваю.

Так он попытался навести на меня страху. В машине я начал понимать – из Херсона в Киев была делегирована огромная группа людей для обысков у меня и моих коллег. Водитель, что меня вёз, второй или третий день спал по три-четыре часа. И я старался разговаривать больше, чтобы этот человек не заснул по дороге – глупо бы получилось….

Мне спать не хотелось совсем – после обыска адреналина в крови хватало на четверых.

Всю дорогу говорил: со следователем – о том, какое специальное учебное заведение он закончил. С охранником – о роли веры в жизни человека. Даже когда приехали в Херсон, в управление, наш диспут продолжался. Охранник оказался ницшеанцем, для которого бог – ум и религии нет. Любой верующий для него – просто слабый человек, который все свои ошибки пытается оправдать верой в бога, не желая сам отвечать за свои поступки. Это доморощенное ницшеанство показалось мне смешным, глупым и недалёким, происходившим только от непонимания того, что значит жизнь человека.

Наверное, очень необычно выглядело продолжение этого ночного разговора с охранником в 9 утра в кабинете, где уже собирались следователи. Похоже, они смотрели на это с недоумением – человека везут арестовывать, а он со своим охранником рассуждает о вопросах веры и безверия. И это в то время, как ему грозит от 12 до 15 лет тюрьмы. Впрочем, тогда я ещё этого не знал, не имел полного представления о том, что меня ждёт впереди…

Теперь о первой реакции на мой арест в России и на Украине. На Украине меня сразу объявили пропагандистом пророссийских идей, почти что «наёмником оккупантов». Конечно, я видел не все украинские новости (первые два дня после ареста – практически без новостей), но из того, что я видел – меня практически никогда не называли журналистом, только «русским пропагандистом». Иногда называли еще главным редактором, чтобы обозначить должность, но журналистом – никогда. Украинские сообщения о моем аресте напоминали пародию на картину Репина из школьного учебника «Арест пропагандиста». Никого не волновало, о чем писал наш сайт, соблюдали мы стандарты журналистики или нет – просто поставили клеймо.

Другой была реакция в России на мой арест. Глава МИД Сергей Лавров сразу же заявил, что «Вышинского на Украине арестовали только за то, что он выполнял свои профессиональные обязанности».

Затем появилось сообщение: «В Кремле считают, что арестованный глава «РИА Новости – Украина» Кирилл Вышинский должен быть незамедлительно освобождён, поскольку его арест является нарушением всех международных норм». Об этом заявил пресс-секретарь президента России Дмитрий Песков в ответ на вопрос украинского журналиста, почему Москва не хочет обменять Вышинского на украинского журналиста Романа Сущенко, приговорённого в России к 12 годам колонии за шпионаж: «Потому что мы считаем, что Вышинский должен быть незамедлительно освобожден. Это не тема для каких-то обменов, это непосредственное нарушение вообще всех международных правил». Он добавил, что арест Вышинского является нарушением принципа свободы прессы, так как «фактически его арестовали за журналистскую деятельность».

Так я стал знаменитостью – моё имя попало в ленты новостей. Вокруг меня закручивалась колоссальная и многоходовая интрига, смысла которой сразу после ареста я еще никак не мог понимать. А сам я в это время сидел в украинской тюрьме в Херсоне.

Есть старое правило – если вы хотите, чтобы главная мысль сказанного осталась в памяти, обязательно закончите ею свой текст или выступление. Что-то в духе: «Карфаген должен быть разрушен!» – так один из римских сенаторов заканчивал все свои тексты. Для него это было важным… Я против любых разрушений. Для меня важно в этой книге рассказать, как журналиста, да что там журналиста – обычного человека выдавила из привычной жизни неуемная жажда власти украинских политиков…

Глава 2

На первом заседании Херсонского горсуда, куда я попал на второй день после задержания, меня не отпускало ощущение: сейчас всё закончится. Самое большее – минут 15 поговорим и разойдёмся. Настроение было романтическое, даже приподнятое. Меня в наручниках вводят в зал суда, вокруг множество моих коллег-журналистов. Щёлкают затворы фотоаппаратов, сверкают вспышки, на меня смотрят объективы кинокамер. Вижу знакомые лица – люди, с которыми я часто работал, кто-то даже делал репортажи по моим заказам.

И вот теперь они видят меня в наручниках, под конвоем, в окружении адвокатов. Прокурор бормочет что-то невнятное. Я заготовил речь – был уверен, что сейчас убедительно выступлю, опровергну весь этот бред, что написали следователи в обвинительном заключении, и судья, конечно же, меня отпустит.

Пришёл мой черёд выступать, и весь романтический настрой растаял, как туман. Я увидел абсолютно безразличные, холодные глаза судьи. Хотя слушал он внимательно, не перебивая. Я всё равно постарался как можно убедительнее высказать свою позицию – глупо лишать свободы за то, что мы публиковали на сайте статьи людей с различными точками зрения. Это немыслимо в любом правовом государстве! Судья вежливо поинтересовался, закончил ли я, не желаю ли что-нибудь добавить к сказанному. И перечеркнул все мои надежды своим решением – лишение свободы на 60 дней.

И вот я в херсонской тюрьме. До сих пор мои представления о жизни «за забором» были в основном книжными или киношными. Лишь однажды, в конце 1990-х, мне довелось побывать в днепропетровской тюрьме, такой же старой, как в Херсоне, тоже построенной в екатерининские времена. Я снимал там сюжет, как «сидельцы» голосуют на выборах – четыре часа работы, и я снова был за воротами тюрьмы.

Теперь я попал в тюрьму надолго. Но в Херсоне мне быстро стало понятно, что ко мне относятся, как к нетипичному заключённому – «на въезде» со мной лично поговорил начальник оперчасти. Сказал, что меня «не стоит смешивать с общей массой», и я буду помещён в камеру для бывших сотрудников силовых структур, буду сидеть с «бээсниками» Так я попал в не совсем обычную камеру. В ней в тот момент было всего пять человек (в других по десятку и больше), и условия, как мне сказали, были лучше.

Честно говоря, я был так растерян, что забыл поздороваться, входя в камеру. Сделал несколько шагов, меня окликнули: «Нужно вымыть обувь». В камере было такое правило – заходя, мыть обувь в закутке у туалета, потом переобуваться и проходить. «Подожди, сейчас придёт старший, он с тобой поговорит», – я сел, чувствуя, что меня внимательно изучают. Уже потом старший сказал, что в камере меня ждали второй день, поскольку в каком-то смысле она была «блатной»: бытовые условия были лучше, контингент приличнее, народу немного, и именно сюда приводили представителей всяких гуманитарных организаций – ООН, Красного Креста и так далее. Так можно было безбоязненно содержать тех, кто под «особым вниманием общественности».