Кирилл Теслёнок – Как я съел ваши фаерболы (страница 53)
Резюме Елены Викторовны: «Объект использует орудия пыток как бесплатный фитнес-зал. Тест остановлен, чтобы объект не набрал лишнюю мышечную массу. Он и так рвет цепи.»
[ПРОТОКОЛ ТЕСТА № 7: Пытка Инфразвуком]
Воздействие: Включение артефакта «Крик Банши». Разрушительный звук сверхнизкой частоты, вызывающий резонанс внутренних органов, панику и тошноту.
Реакция объекта: Объект распахнул Пасть, втянул звуковую волну в Желудок. Через минуту приоткрыл рот и начал выдавать идеальный басовый битбокс, смиксованный с криком банши.
Комментарий объекта: «Включите микрофон, я вам новый трек записал. Назовем „Слёзы Тёщи“. Качает реально жестко, мужики ставят лайки!»
Резюме Елены Викторовны: «Объект переработал акустическое оружие в низкосортный рэп. Аудиодатчики в камере отключены во имя сохранения моего рассудка.»
[ПРОТОКОЛ ТЕСТА № 8: Голодовка]
Воздействие: Отключение подачи любой маны, газа, воды и еды на 12 часов. Абсолютный вакуум в пайке.
Реакция объекта: Объект погрустнел. Сел в угол и завыл. Затем отгрыз кусок бетонной стены камеры. Пережевал арматуру. Вздохнул и начал жрать свой собственный халат
Комментарий объекта: «Хлопок дерьмовый. Но как сухарик пойдет»
Резюме Елены Викторовны: «При отсутствии магии объект переходит на поедание несущих конструкций здания. Срочно вернуть поставки говядины! Кормить его мясом в три раза дешевле, чем заново заливать бетон в изоляторе.»
[ПРОТОКОЛ ТЕСТА № 9: Любовное Зелье (Суккуб-стандарт)]
Воздействие: Распыление элитного афродизиака, подчиняющего волю через феромоны похоти. Цель: сделать объект покорным через инстинкты и дрессуру.
Реакция объекта: Объект глубоко вдохнул. Желудок переработал феромоны, усилив их в 10 раз за счет «Кулинарной синтетики». Объект выдохнул розовый пар прямо в вентиляцию клиники.
Последствия: Весь персонал на 2 этаже впал в состояние острой сексуальной охоты. Интерны забаррикадировались в ординаторской, оттуда уже второй час доносятся мужские и женские стоны. Лаборант Синицын предложил руку и сердце томографу.
Резюме Елены Викторовны: «Ужасно. У меня слова закончились, остался только мат. Вторая смена сорвана оргией. Объект преобразовал подчинение в химическое оружие массового возбуждения. Отменить любые гормональные тесты навсегда. Мне нужен отпуск.»
Ночь в Обществе Целителей выдалась… горячей.
После того как Ярослав выдохнул переработанный афродизиак в вентиляцию, клиника превратилась в, мягко говоря, филиал борделя. Второй этаж гудел, как улей в брачный сезон. Из ординаторской доносились ритмичные стоны и чей-то победный клич: «Клятву Гиппократа — в жопу!».
Лаборант Синицын, тот самый, что лизнул мороженое и отморозил гланды, теперь сидел в обнимку с томографом и шептал устройству что-то про «я всегда знал, что ты — моя судьба, любимая». Охрана, обычно бдящая у мониторов с каменными лицами, рассосалась по тёмным углам с медсёстрами и санитарками.
Елена Андреева, закрывшись в своём кабинете на три замка, пила корвалол прямо из горлышка и монотонно повторяла: «Я запретила гормональные тесты. Я запретила. Он это сделал из вентиляции. Как. Зачем. Почему».
Коридор, ведущий к сектору «Альфа-ноль», был пуст. Именно этим обстоятельством и воспользовались две тени, крадущиеся с разных концов здания.
Первой шла Софья, сбежавшая из своей палаты. Та самая ассистентка, которую Ярослав качественно и многократно… ну, вы поняли. Девушка всё ещё слегка нетвёрдо держалась на ногах после того, что Яр назвал «кардио».
В одной руке она сжимала карту доступа, вытащенную у спящего лаборанта (тот дрых в подсобке, утомлённый бурным романом с медсестричкой). В другой держала букет жалких, вялых роз. Тех самых, что Макс Арсеньев притащил Диане, а та выкинула в мусорку. Софья подобрала их с мыслью «жалко, цветочки же, а я к монстру с пустыми руками не пойду».
Хотя обычно это мужчины дарят женщинам цветы… но после всех событий с логикой Софья не особо дружила.
Одета она была в свежий медицинский халатик и больше ни-че-го. Потому что после случившегося её одежда пришла в негодность, а новую ещё не выдали. Халатик был на размер мал и едва прикрывал стратегически важные места, но Софью это не смущало. Напротив.
— Он же говорил, что я сладкая, — бормотала она себе под нос, шлёпая босыми пятками по холодному кафелю. — Вот и проверим. Сладкая, значит, десерт. А десерт сам приходит. Наверное…
С другой стороны к тому же коридору кралась Диана-Водная. В пижаме с единорогами. В одной руке аристократка держала здоровенную монтировку, которую она экспроприировала из пожарного щитка («на случай, если охрана очухается»). В другой была коробка вчерашних эклеров из столовой («он же там голодный, маменька его мясом кормит, а человеку сладкое тоже нужно»).
Диана шла с полной уверенностью в своём праве. Она жена. Первая. Ну, или вторая. Неважно. Она та, кого он вылечил и защищал. И та, которая запулила расширителем в плазму, когда увидела его с этой… этой вертихвосткой.
Надо исправить ошибку маменьки и выпустить его. А далее либо накормить, либо втащить ему монтировкой. Диана ещё сама не определилась. Но сначала выпустить.
Они встретились ровно на перекрёстке двух коридоров. У двери с табличкой «Сектор Альфа-ноль. Вход строго запрещён».
Обе девахи замерли, увидев во мраке друг друга.
Софья оценила пижаму с единорогами, монтировку и эклеры. Диана оценила халатик на голое тело, розы и характерный румянец на щеках соперницы. Её зрачки сузились, как у кошки, заметившей конкурентку на своей территории.
— Ты кто? — прошипела Водяра, перехватывая монтировку поудобнее.
Софья инстинктивно прижала розы к груди, отчего её халатик случайно задрался ещё выше.
— Я… я медсестра… — пролепетала она. — А ты кто⁈
— Я его жена! — гордо задрала подбородок Диана.
Повисла пауза. Софья моргнула. И прежде чем мозг успел отправить сигнал «стоп» языку, рот уже выдал:
— Которая⁈
На щеках Дианы вспыхнули два алых пятна, точь-в-точь как у её матери, когда та злилась. Монтировка в руке угрожающе дрогнула.
— Я… — начала она, закипая. — Я — которая… которую он украл! И вылечил! И защищал! А ты его просто совратила! Это не считается!
— Ещё как считается! — взвилась Софья, мгновенно забыв про страх. — Он меня… он мне… у меня до сих пор ноги дрожат! И он сказал, что я сладкая! А ты в него железяками швырялась! Мне рассказали!
— Потому что он кобель! — взревела Диана. — Но это мой кобель! Я первая в очереди!
— Девочки.
Голос из-за двери был низким и хрипловатым. Софья и Диана замерли, как две мыши, застигнутые котом.
— Диана, заходи. Софья, ты тоже. У меня тут как раз намечается семейный совет. Заодно обсудим, почему вы обе пришли без мяса, хотя я чётко просил стейк.
Из-за стальной двери донёсся звук, подозрительно похожий на хруст пережёвываемой арматуры.
— И да, Софья, ромашки в мусорку. У меня на них аллергия. А ты, Водяра, оставь монтировку за дверью. Если захочешь меня ударить, бей рукой. У тебя ладошка мягкая, мне нравится.
Диана и Софья медленно повернули головы друг к другу. В их взглядах читалась одна и та же мысль: «Он слышал всё. Полностью всё».
И всё же ни одна не отступила. Вместо этого они, не сговариваясь, одновременно сделали шаг к двери.
Потому что Альфа позвал. А на зов Альфы отвечают. Даже если при этом хочется его придушить.
Глава 21
Барная карта Бездны
Данила проснулся от того, что его собственный нос буквально примерзал к подушке. Попытавшись по привычке натянуть одеяло на голову, он почувствовал пальцами не мягкую шерсть, а жесткую, заледеневшую корку.
Парень приоткрыл глаза и ошарашенно уставился на свою постель. Одеяло было покрыто тонким, сверкающим в полумраке слоем инея, а изо рта при каждом вздохе вырывались густые облачка пара.
В его голове на повторе крутился какой-то дебильный столичный поп-хит, сопровождаемый навязчивой чужой мыслью: «Боже, почему у этого нищеброда такое жесткое постельное белье? Это же стопроцентный китайский полиэстер, фу…»
Что за… это ж не его мысль! И даже не его мысленный голос.
Данила отчетливо осознал: он получил эту чужую мысль или эмоцию, когда сожрал кусок ауры. И теперь эта непереваренная мысль засела у него внутри.
— Заткнись, Вадик. Пожалуйста, просто заткнись, — прошептал Данила, с силой прижимая ладони к вискам.
Синеватое свечение под кожей на его руках медленно угасало, но озноб всё еще бил тело крупной дрожью. Проглоченный кусок ледяной ауры Соболева-младшего явно переваривался со скрипом. На вкус это «мятное мороженое» оказалось той еще дрянью, устроившей в его организме настоящий ледниковый период.
Данила кое-как сполз с кровати. Босые ступни неприятно прилипали к обледеневшим половицам. Шатаясь, он подошел к старому треснувшему зеркалу, висевшему на стене.
Первым делом он поднял дрожащие руки к голове.
Уши.
Они определенно изменились. Ровные круглые раковины на кончиках стали слегка заостренными, напоминая уши какого-то лесного эльфа-переростка. Или оборотня.
Данила замер. В этот момент где-то на первом этаже тихо скрипнула половица. Его левое ухо самостоятельно, со звуком шуршащей бумаги, повернулось на сорок пять градусов в сторону источника звука.
— Прекрасно. Просто зашибись, — пробормотал Данила, поспешно скрывая уши среди своих отросших волос. — О визитах к парикмахеру теперь можно забыть навсегда. Как я объясню дяде Семёну из барбершопа на углу, что эти уши не мутация, а зов предков? Он же меня Комитету сдаст. Или, что еще хуже, сдерет двойной тариф как за стрижку пуделя.