Кирилл Минин – Доброволец. Письма не о любви (страница 1)
Кирилл Минин
Доброволец. Письма не о любви
Серия «Русская Реконкиста»
© Кирилл Минин, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Я хотел написать тебе любовное письмо. Я садился за стол и начинал от руки выводить слова. Каждый раз у меня получались строфы какой-то длинной поэмы.
Я пытался написать тебе о своих чувствах с самого нашего знакомства. Передать то, как грохотало у меня сердце при виде тебя. Описать первое прикосновение. И раз за разом я сбивался с прозы на стихи. Я путал хронологию наших судеб. В моей голове всё мешалось. Мысли о тебе превращались в облако над моей головой, которое моментально уносил лёгкий ветер прочь из комнаты. Я хватался за это облако. Отрывал его ватные куски, прижимал к себе и старался хоть как-то удержать. Плохо получалось. Я распылялся. Но всё равно не оставлял этих попыток написать тебе.
Я так редко тебя обнимал. Так мало раз целовал. Но ты всегда была рядом со мной. Даже когда я засыпал посреди холодных лесопосадок Луганщины, лёжа на мокром бронежилете и чувствуя, как ветер октября сдувает остатки тепла с того края земли, где я тогда находился. Ты была всегда рядом. Хотя тогда тебя рядом и не было.
Помнишь, как всё заканчивалось? Стоило мне только прийти в военкомат и изъявить желание принять участие в войне, которую называли «специальной военной операцией», определённому типу людей я стал небезразличен. Работницы военкомата взяли на себя функции швейцаров и открыли для меня все двери, ведущие на фронт. Помогли собрать документы, даже согласились тратить казённую бумагу для принтера и отксерокопировали военный билет, паспорт и какие-то пластиковые карточки, которые до этого у меня спрашивали только в поликлинике.
И когда я уже пришёл, готовый отправиться из районного военкомата в областной, милые работницы хотели выделить для меня отдельный автобус. К большому сожалению, не получилось. Они погрустили, виновато посмотрели на меня и начали объяснять, где в Питере найти областной комиссариат. Объясняли очень подробно. Даже сказали, как в метро проходить турникет и под каким углом опускать жетон. На этом месте они прервали рассказ, начали искать у себя по карманам и сумочкам; мало ли, с последней поездки в Санкт-Петербург у них что-то да осталось. Не повезло. В их сумках и карманах жетонов не было. Продолжили рассказ. Повторили его несколько раз. Вырвали из блокнота листок, написали ещё раз адрес, нарисовали точную карту всего маршрута.
В областном военкомате меня уже радостно встретили контрактники-работники. Они помогли мне написать все необходимые бумаги, на всякий случай повторили со мной русскую азбуку, правописание и чистописание, чтобы я точно ни в чём не ошибся при заполнении нужных для заключения военного контракта документов. Пообещали договориться с государством и усадить меня на самолёт до Белгорода.
Миновав предварительные ласки с армией, я вышел из здания на Фонтанке. Бродил по каким-то дворикам, где ещё удивительно для сентября зеленели клумбы вдоль подходов к парадным. Глядел на сентябрьское солнышко, жёлтые и серые стены трёхсотлетнего города, который так часто бывал ко мне жесток. Я думал, где мне переждать эту ночь до самолёта? Кто меня этой ночью передержит у себя и передаст под опеку Вооружённых сил? Для приличия обзвонил нескольких друзей, убедился, что кроме тебя, мне не к кому обратиться.
Набрал твой номер на кнопочном телефоне, который, можно сказать, был уставным: на его крышке ещё оставалась карточка с моим именем, фамилией и воинским званием. Я с этим телефоном в обнимку переживал ужасы службы срочной. Решил и на войну его взять.
Дозвон. Несколько гудков. Твоё тихое «привет». Ты шептала в трубку. Сказала, чтобы я приезжал. Я знал, что твой будущий муж сейчас в командировке и ты одна.
Как у нас с тобой всё глупо получалось! Когда-то мы были студентами девятнадцати лет, которые топтали асфальт Невского проспекта, вливали в себя холодное пиво, терпкое вино, держались за руки, а все прохожие, даже в полицейской форме, глядя на нас, молодых и красивых, идущих навстречу солнцу, улыбались. Прошло не так уж и много времени. Тебе пока ещё двадцать два года. Ты офисная работница, невеста, которой сделали предложение. А я хоть все ещё мальчишка – мне только двадцать три, но сейчас ухожу на войну.
Я добрался до твоего многоэтажного дома на окраине. Поднялся, не успел подойти к квартире, как ты открыла мне дверь. Я вошёл в прихожую. Ты мне улыбнулась. Обняла меня. Я спросил: могу ли я лечь спать? Ты указала на диван возле своего рабочего места. Сегодня ты из дома заполняла свои таблицы, сочиняла письма представителям каких-то компаний. Я не спал уже несколько суток. Я бы провалялся на этом диване хоть тысячу лет. Но ты разбудила меня. Приказала идти на кухню и съесть то, что ты приготовила.
После ужина мы лежали в обнимку на этом же диване. Мы не целовались уже несколько лет. Хотелось бы. И тебе, и мне. Но ты без пяти минут чужая супруга. А я без одной минуты снова солдат. Нам нельзя. Твои библейские кудри окутывали мою шею. Твоё тёплое дыхание обдавало мои щёки. Твои пальцы бегали по моим волосам, по коже рук. Я гладил тебя в ответ, поднимаясь от ладоней твоих до плеч твоих. Всю ночь напролёт мы старались не думать, где я окажусь завтра. И о том, что ты не хочешь вступать в брак. Придётся. И мне взойти на борт самолёта до Белгорода, где рядышком вовсю горела война.
Утро. Прощальные объятия. Я иду пешком до метро и добираюсь до областного военкомата. Там меня уже ждёт автобус. Он увезёт меня на военный аэродром возле Пушкина. Снова Царское Село! Снова на въезде в него по Петербургскому шоссе увижу слева Буферный парк, а справа мой оранжевый университет, который я забросил в начале четвёртого курса.
С Пушкинского аэродрома я и другие будущие солдаты улетали в комфортном военном транспортнике, в котором мне даже посчастливилось сесть на скамейку. Я глядел в иллюминатор, видел родные мне поля, леса, реки и города.
Уже в Белгороде, когда нас привезли в какую-то воинскую часть, нам, добровольцам, дали отличного качества «пиксельные» бушлаты от ведущего российского дизайнера Юдашкина с погонами на груди. Люди случайные, потенциальные провокаторы, говорили в очереди на вещевой склад, что эту форму сняли с вооружения десяток лет назад, поскольку за одну зиму в ней перемёрзли все караулы и наряды.
Государство не ограничилось этими подарками. Оно ещё дало нам со складов советские вещмешки, ложки, носки и котелок. Поскольку дарить тару пустой считается дурным тоном, котелки сочились солидолом. Родина продолжала на нас тратиться. Она подогнала к воротам распределительного пункта в Белгороде военный грузовик, доверху заправленный соляркой, отремонтированный, с надутыми шинами. Правда, под тентом не было скамеек. Но и тут о нас заранее позаботились: вещмешки можно было использовать вместо сиденья, набив туда немного формы от ведущего дизайнера, и кузов грузовика превращался в пушистое и мягкое облако, на котором мы буквально не ехали, а парили по русскому черноземью.
Отвезли нас в лес, укрыли крышей палатки, расстелили под нами полати, разожгли печки-буржуйки, заботясь о том, чтобы нам не было холодно.
Утром человек с майорскими звёздами проводил нас до другой палатки, сказал, что мы теперь гвардейцы из мотострелкового полка танковой армии. Правда, не сказал, какого. Мы зашли в палатку, поставили свои крестики, закорюки и округлые росписи. Цифрами и буквами написали срок нашего контракта о прохождении военной службы: три месяца. После нас отвезли в другой лес. Там нам дали бронежилеты и каски. Правда, не всем. Кому хватило. Также выдали боевое оружие. Ржавое, царапанное, местами без ремней. Судьба всегда была ко мне благосклонна. И когда мои уже фактически родственники – собратья по ржавому оружию – получили брезентовые подсумки ещё советского образца, мне досталась относительно новая разгрузка. Её ремешки были цвета камуфляжа «флора». Значит, ей было не более тридцати лет. Почти ровесница. На десяток лет всего-то старше. Один из подсумков этой разгрузки был обожжён, в другом была дырка, размера которой хватило бы для того, чтобы магазин из неё выпадал.
Не только разгрузка у меня была особенной. Ещё бронежилет. Он был модернизированный. Сквозь «пиксельную» ткань, которой его обшивали, была видна «флора». В бронежилете было целых две кевларовые пластинки. Одна позади, другая впереди. Плита была только одна. Спереди. Оно и немудрено! Я же не отступать собрался. Зачем мне поворачиваться спиной к разрывам и пулям?
После оснастки современной амуницией, формой и оружием новых образцов нас сразу же решили обучить. Сели в грузовик, и нас отвезли на стрельбище для прибывающих на войну контрактников и добровольцев.
На полигоне меня решил удивить автомат. Первой нашей учебной точкой была пристрелка оружия. Опытные инструкторы подкрутили бы барашек на мушке моего оружия так, чтобы я бил точно в цель. Но вот досада: мой автомат помешал им сделать эту работу. Он не стрелял. Инструктор несколько раз разобрал автомат, пытаясь понять, что же с ним не так. Лишь на третий раз до него дошло, что в бойке нет иглы, которая ударяет по капсюлю патрона. Инструктор вежливо спросил у меня: «Какая тварь выдала тебе этот автомат?» Я ответил с гордостью: офицеры такого-то танкового полка, любезно предоставившие нам палатку и место в жизни на крайние сутки.