Кирилл Луковкин – Нити (страница 20)

— Забудь об этом. Произошла ли ошибка, или кто-то сознательно тебе напакостил. Какая разница? Для тебя это важно? Или для тебя важно, что тебя оскорбили?

Она засопела, но уже не так возмущенно.

— Ну-у…

— Мои друзья от меня отвернулись. Девушка, которую я любил, ушла. Об меня просто вытерли ноги. Но это неважно. Только сейчас я начинаю понимать, что они испытывали ко мне не то же самое, что я к ним. Эти нити разорваны и нет смысла их связывать заново. Не потому что друзья и девушка плохие люди, плохих не бывает. Потому что сами нитки — гнилые. Все, хватит читать проповеди.

Он встал, потянулся и вышел в сад. Похолодало. Он бродил по дачному участку, как призрак, зябко ежился и смотрел на небо. Мертвенным дыханием умирающей зимы обдавал ветер. Еще пара-тройка недель и все, по белой даме можно читать отходную.

Илья закрыл глаза и представил мерцающую во мгле сеть с яркими точками, в которых сходились нити. Представил узор паутины с капельками росы на рассвете. Спираль циклона, закрученную над материком. Морскую ракушку. Звездную туманность. Все связано в этом мире.

Это произошло резко, как удар.

Оно поглотило его, как библейское чудовище Иова. Голова закружилась, земля поползла куда-то вбок. Деревья, казалось, решили прыгнуть на него и схватить за шиворот корявыми суковатыми ручищами. Черное нечто забило ноздри, мешая дыханию, проникло через уши в мозг, отравляя собой сознание, погружая в состояние полной беспросветной тоски, превращая весь мир в серую унылую пустыню, наполненную безумными мечущимися существами, в пустыню смерти и одиночества, куда никогда не заглядывает солнце, где гуляет пронизывающий хищный ветер и царит изначальный холод. Оно тащило Илью в это страшное место, где не существовало радости и счастья. Онемевшим языком Илья пытался прокричать о помощи, позвать кого-нибудь, чтобы он забрал его из этого воплощенного ада, и костлявые руки уже тянулись к нему, готовые втащить в пустыню смерти, а он вцепился в порог из последних сил, ломая ногти в кровь, скребя по сухому дереву и кусая собственный язык, и подвывал, скулил, словно пес с перебитым хребтом…

Он видел себя, скорчившегося под яблоней, с безумными глазами, с руками, полными комьев мерзлой земли, и видел, как из домика выбегает Настя, трясет его, бьет по щекам, а потом тащит волоком назад, к дому, в тепло.

Он дышал, как утопленник. Пил воздух, жадно, взахлеб. Потом, мелко подрагивая, укутанный тряпьем, всем, что смогла найти Настя, он глотал горячее варево из кружки в ее руках и отходил от пережитого, стараясь ни о чем не думать. Потом посмотрел на Настю и увидел в ее глазах страх.

— Что? — прохрипел он.

— Илья, ты не поверишь… — она рассматривала что-то на его лице.

— Что там?

— Тебе не стоит…

— Дай зеркало. Там, — он показал на полочку с бытовой химией. Она послушно принесла овальную стекляшку. Илья глубоко вздохнул и посмотрел на себя. Из зеркала на него смотрел мужчина лет пятидесяти с седым локоном и глазами цвета талой воды. Этот человек напоминал узника концлагеря, чудом избежавшего газовой камеры.

Надо возвращаться.

15

Илья с Настей устроились в самом конце автобуса. На буграх сильно трясло, зато никто не слышал их разговор. Илью мучила жажда, как с похмелья. А голова… казалось, череп вместо кости состоял из чугунной болванки и тянул вниз.

— На этот раз тебе спасибо, — говорил он. — Вытащила меня.

Он рассказал, как смог, про свои ощущения во время очередной Черной волны, уже третьей по счету и самой мощной из всех. Если это была легкая разминка, то лучше бы никому не знать, что произойдет при большом приливе. И единственное, что удержало его от падения в черную бездонную пропасть, это тонкая лиловая ниточка влюбленности-симпатии, протянутая девушкой.

— Там, на краю, я кое-что понял, — говорил Илья, — Кем или чем бы оно ни было, оно добивается одного — оставить всех людей в одиночестве. Поэтому обрубает все нити.

— Я позвонила кое-кому из друзей, — сказала Настя. — Никто даже трубку не взял.

Автобус проехал по глубокой яме; сиденье больно ударило по заду. Водитель смачно выругался. Немногие пассажиры, две женщины и дед, мотались на своих местах бездушными манекенами. Пригородные пейзажи постепенно сменялись на городские постройки. Сегодня с утра было пасмурно; по небу низко стелились серые полотна облаков, в тон с рыхлыми сугробами. Серый мокрый мир.

— Рынок! Есть на выход? — рявкнул водитель.

Реакции не последовало.

— Тогда еду через автозавод.

Илья смотрел в забрызганное грязью окно. Пригубил из бутылки, но вода закончилась. Его грызла тревога. В первую очередь, за маму. Перед отъездом из Потешкино он включил телефон и, не обращая внимания на ворох сообщений, набрал ее номер. В те страшные секунды, считая гудки и стараясь ни о чем не думать, он изо всех сил сохранял спокойствие. Когда же на другом конце услышал знакомый голос, тревога усилилась. Голос был слабым, обиженным и каким-то… чужим. Ему даже показалось в первую секунду, что набран неверный номер, и он говорит с другой женщиной. А когда Илья стал торопливо рассказывать, где он и что скоро приедет, голос мамы словно бы смягчился, но сохранил холодок — это был сигнал тревоги высшей степени.

Их связь истончалась, слабела, словно прошло не два дня, а два года. Илья думал над этим, смотрел в грязное окно на людей снаружи, не понимая, что изменилось в облике города. Они вышли на предпоследней перед вокзалом остановке.

— Домой?

— Нет. Надо зайти к одному человеку. А вот тебе пора домой.

Настя мялась, не желая уходить. Смотрела в землю. Буркнула:

— Не заставляй меня распускать сопли.

— Ни к чему, пока, — он развернулся и сделал шаг прочь. Она схватила за рукав куртки:

— Подожди. Черт. Как же это… слушай, подожди.

Илья улыбнулся:

— Хочешь помочь?

— Да.

— Тогда угости сигаретой.

Она удивленно достала пачку. Он прикурил от ее зажигалки, медленно затянулся и выпустил в сырой воздух дым.

— Отлично. Теперь иди домой, поговори с мамой, пока не поздно. Вы сейчас нужны друг другу.

— Мы увидимся?

— Конечно.

— Гонишь. Хочешь от меня избавиться. Чтобы не мешала.

— Со мной сейчас опасно, — он поправил сбившийся ей на лоб локон, — а я слишком дорожу нашими отношениями, чтобы подвергать тебя риску.

— Звучит, как в дешевом боевике.

— Жизнь полна штампов. Мне лень придумывать новые. Береги себя.

Она сделала движение, в самый последний момент, но он отстранился, слегка покачал головой и пошел прочь, чувствуя на спине ее взгляд.

Он шел и присматривался к людям. Включил видение нитей легким фоном, так, чтобы реальность не растворялась, а второй мир был виден немного, всего на полтона. Нитки, исходившие от людей, болтались оборванными или провисшими. Из этих связей почти ушла энергия. Серые, трухлявые лохмотья. Как оборванные провода.

От выкуренной сигареты с непривычки закружилась голова. А ведь в былые времена он «убивал» по пачке в день.

— Дядь, дай закурить, — обратился к нему подросток.

— Последняя, — сказал Илья.

Подросток отошел и словно в пространство сказал:

— Гондон.

Кое-что было в его внешности странное. Илья еще раз обернулся. Ну точно: на лицо нацеплена марлевая повязка, какие одевают хирурги во время операции или гражданские в период пандемии. На месте рта нарисован символ «˄». Словно почувствовав его взгляд, подросток повернулся, стрельнул глазками-угольками и показал средний палец. А потом засеменил прочь.

Занятно.

Илья отстранился от внешнего мира. Ноги принесли к маминому дому. На слежку ему было плевать: если догадка верна, они просто не станут это делать днем. Не тот случай. Он позвонил в домофон. Никто не отвечал. Оказалось, мама в магазине, и Илья отправился в продуктовый. Подхватил увесистый пакет, подставил локоть, чтобы мама могла удержаться на предательской слякоти.

— А я думала, ты надолго уехал, — когда пришли, она методично выкладывала на стол покупки: хлеб, пакет молока, сметану, сосиски, печенье к чаю.

— Пока я в городе. С работы уволили.

— Понятно, — она поставила перед ним дымящуюся кружку. — Будешь что-то новое искать? Или хочешь отдохнуть?

— Да. Надо немного восстановиться.

— Правильно. Вид у тебя неважный. Вы там с Леной как питаетесь? Она тебя не кормит что ли?

— Она уже ничего для меня не делает. — Илья рассказал про разрыв. Мама осмысливала новость, раскладывая продукты в холодильнике.

— Судом не грозится?

— Мам, какой суд…

— Такой. Будто не знаешь, что сейчас за народ пошел. Все хитрые, только и думают, как бы урвать кусок. Сегодня вот на рынок ходила за картошкой. У одной по пятнадцать, а в другом месте по семнадцать. Ну, беру у первой. Так она мне, зараза, насчитывает по шестнадцать, да еще и гнилушки какие-то накидала.