Кирилл Луковкин – Инферно (страница 30)

Сол вернулся взглядом к консоли. Он ничего не чувствовал.

— Но ведь он обещал! Это нечестно, так нель….

— Заткнись, — сказал Сол, так громко, как мог.

Голова пульсировала от волн накатывающей боли. Мальчишка, слава Пророку, послушался. Сол плавно откинулся в кресле, подкрутив спинку так, чтобы оказаться в полулежащем положении. Он замер. Вскоре, когда его сознание затуманилось дремой, тело ощутило плавный толчок и крен.

Корабль менял курс.

— Мастер Сол? — спросил откуда-то Орманд. — Мастер Сол?

Сол не мог пошевелиться. Тело онемело, конечности отказывались слушаться. Консоль мягко светилась зеленоватым, подмигивая цифрами с датчиков. Зеленоватый свет сделался ярче, состояние неподвижности сменилось чувством медленного, плавного движения.

Движение было равномерным, линейным. Консоль почему-то исчезла, вместо нее перед глазами сверху вниз тянулось что-то ровное и бесконечное, как водопад.

Что это?

Разум какое-то время не мог подобрать нужное определение. Наконец, оно найдено.

Перед ним тянулась лента потолка. Потолок уходил вниз, и разматывался широкой прямой лентой, перемежаемой пучками кабелей, светильниками, решетками вентиляции. Иногда лента изгибалась вправо или влево. Иногда движение останавливалось на несколько мгновений, чтобы открылась дверь в новую секцию.

Он не чувствовал тела. Он не ощущал себя как личность. Он не понимал, кто он. Онемение, появившееся сначала в груди от введенного транквилизатора, постепенно распространилось на все части тела. Хотя он и не мог пошевелить пальцем, и даже моргнуть, он пребывал в сознании. Правда ощущения несколько притупились, а органы чувств доносили информацию с задержкой и немного искаженно, словно голова находилась в прозрачном сосуде с водой.

— Осторожнее! — шипел чей-то голос рядом.

Потом:

— Почти приехали.

— Глаза открыты, — второй голос. Очень знакомый. — Это нормально?

— Да, вполне. Вы же не хотите, чтобы сбились настройки?

— Нет! — как звон разбитого стекла.

— Ну вот поэтому доза послабее. Иначе вещество сломает блок и процедуру придется повторять заново. А это может окончательно разрушить клетки головного мозга. Хотя какой смысл проводить форматирование, если потом….

— Я плачу вам не за пустую болтовню! — голос усилился. Он принадлежал женщине. А второй, тот, что пояснял, был мужским.

— Как скажете. Все будет сделано в точности по вашим пожеланиям.

— Вот и отлично, — голос стал жестче, в нем сквозило упрямство.

Тележка, на которой его везли, выехала в большой зал с высоким сводчатым потолком бледно-зеленого цвета. Потолок слабо мерцал, словно был покрыт фосфоресцирующей краской. Из центра купола, в котором находилось большое отверстие, свисал толстый пучок кабелей. Кабели подобно паутине тянулись ко всем концам зала и питали различные приборы. Тележку вкатили на небольшое возвышение под ярко-белый колпак. Свет был настолько ярким, что затмил собой все. Постепенно из белого сияния проступила щуплая фигура с громадной шишковатой головой. Лицо человека было затянуто дыхательной маской. Глаза прятались за защитными очками с внушительным увеличением, делавшим глаза двумя громадными водянистыми сферами с серыми радужками. Внушительный горбатый нос выпирал из-под очков и доминировал над всем узким лицом как жало. Мужчина улыбнулся.

— Ну вот мы и приехали, — он кивнул кому-то за пределами видимости. — Подключаемся.

Потом снова посмотрел на него. Теперь в этом взгляде читался холодный интерес. Мужчина ловко натянул перчатки, и скользнул глазами куда-то вниз. Отдернул полы халата и стал рассматривать что-то под ними.

— Так-так. Прекрасно.

— Сколько это займет времени? — снова раздался женский голос. Его обладательница находилась за пределами белого сияния. Мужчина повернулся в ту сторону и сказал:

— Часа три. Обычно три. Будете смотреть?

Женщина фыркнула:

— Вот еще.

— Можете посмотреть потом, — сказал мужчина. — Мы записываем каждую операцию. У нас большой архив.

— Нет, благодарю. Когда все закончится, покажете мне результат.

— Само собой, госпожа Красс.

— Мне нужна абсолютная чистота. Вы слышите?

— Ну конечно! Есть еще пожелания?

Впервые женщина ответила не сразу. Несколько секунд помолчав, она отрезала:

— Нет.

Раздались звонкие удаляющиеся шаги. Хирург усмехнулся, что-то пробормотал под нос и вернулся к тележке. Сильные руки крепко ухватили его и переложили на что-то холодное и твердое. Тележку укатили. Хирург что-то прикручивал и подвинчивал. Ему помогали. Хлопоча над своими инструментами, он ворковал:

— Сейчас, моя радость, мы с тобой потанцуем. Ты в надежных руках. Все будет хорошо…

Ассистенты, безмолвные бионы, сняли с него всю одежду и подключили к рукам какие-то трубки. Над лбом нависла странноватая конструкция на кронштейне, напоминавшая сито, обращенное чашей к его голове. Вместо дырочек в сите мигали огоньки: зеленый, синий и желтый. Иногда огоньки складывались в забавные узоры или пропадали вовсе, а потом их танец возобновлялся.

— Сейчас мы начнем, потрепи еще немножко, — приговаривал хирург, раскладывая инструменты и бегая вокруг операционного стола взад-вперед. — Эта дура слишком плохо обращалась с тобой. Ай-яй-яй! Какие шрамы! Какое невежество! Какое халатное отношение к замечательному биоматериалу. Ничего. Мы кое-что подправим. Проведите диагностику.

Ассистенты уселись за приборы и принялись клацать кнопками. Спустя минуту раздались их монотонные голоса, сыпавшие цифрами, данными и формулами. Хирург совершал последние приготовления и приговаривал: «хорошо, хорошо, очень хорошо».

— Аллергия? Патологии? Свертываемость? Скорость оседания эритроцитов? — сыпал он новыми вопросами, и ему отвечали.

Наконец допрос прекратился. Хирург установил последний экран и, поглядывая на него, взял в руки скальпель — предмет, похожий на перо, с проводком, тянувшимся вниз. Повертел в руках, критически осматривая, отложил. Потом сделал некий жест и сложил руки в узор, похожий на треугольник. И окаменел на несколько минут.

Мерно пикали приборы. Сознание, запертое в теле, плавно мерцало, работа органов чувств то усиливалась, то затухала.

— Приступим. Для начала обновим плазму.

Заработал насос. Что-то желтоватое пробежало по прозрачной трубке к его руке. Что-то красное вырвалось от второй руки по второй трубке. Процедура длилась, ассистенты меняли трубки, что-то переключали и правили, пока хирург не скомандовал:

— Достаточно. Теперь чистка органов. Выводим токсины. Пускайте амальгаму.

Они колдовали над ним. Ощущение времени вытянулось, исказилось. Все напоминало очень долгий сон, бесконечно повторяющийся и цепкий, какие бывают перед самым пробуждением.

— Чудесно, — сказал хирург. — Ну вот теперь можно работать.

Снова в его руке блеснул скальпель.

— Делаю надрез.

Хирург аккуратно рассек его плоть в нескольких местах.

— Сыворотку.

Потом он склонился над его лицом и нежно прошептал:

— Бедняжка, они издевались над тобой. Они делали тебе больно. Я тебе помогу. Мы превратим в твою боль в наслаждение. Сейчас ты все поймешь.

Хирург подмигнул ему, словно только что выдал страшный секрет, и вернулся к своему занятию. Вскоре его руки окрасились кровью. Он орудовал скальпелем так, словно рисовал картину — только одним цветом и сотнями его оттенков. Он совершал сотни мелких движений, иногда резко, иногда плавно. Он вспотел, но словно торжествовал. В его глазах светилась радость. Тело, оглушенное наркотиком, доносило до сознания отзвуки какого-то ощущения, что рождалось внизу, в районе его пояса и ниже. Этому ощущению полагалось быть болью. Но оно не было болью, оно было ноющим, слабым, но медленно нарастающим жгущим чувством… удовольствия. Оно было примитивным, физиологическим, но стойким. И сознание с удивлением принимало это странное ощущение, страшась того, что оно захватывает власть все больше и тело отдается ему все сильнее. В недрах сознания родилось страшное желание — чтобы операция не кончалась. Хирург это понимал; сейчас этот человек имел над ним полную власть. О, как он, лежащий, распятый на столе, хотел бы, чтобы этот щуплый головастый человечек прикончил его!

Одно движение скальпелем. Всего одно легкое движение — как штрих кистью на полотне майсо. Но хирург продолжал колдовать над ним. Вскоре он вытащил из его тела что-то — скользкое бурое переплетение органов и сосудов — и положил это в банку, как величайшее сокровище.

— Какая прелесть! — шептал он. — Опечатать.

Бион закупорил банку и понес прочь.

— Так, — заключил хирург, вытирая перчатки, перепачканный кровью по локоть. Кровь забрызгала его халат, грудь, лицо. — Что там с показателями?

— Давление выше нормы, — отчеканил второй бион. — Пульс участился.

— Вколите еще четверть куба, — распорядился хирург и сказал лежащему. — Все хорошо, моя радость. Все идет как положено. Жаль, что мне придется вернуть тебя ей. Но такова сделка. Зато я подправлю тебя. Сейчас мы все здесь приберем.

Он вынул прибор с ручкой и манипуляторами, похожими на лапки насекомого. Нажал на кнопку. Между лапками показалась вязкая белесая жидкость. Лапки засучили и стали выплетать нить.

— Пульс усилился. Температура повышается, — сказал бион-ассистент. — Организм вырабатывает неизвестный защитный фермент.