Кирилл Луковкин – Глаза химеры (страница 34)

Тиа присмотрелась. В клубах бури трудно было что-либо различить.

— Я ничего не вижу.

— Да ты вглядись! — настаивал он. — Там что-то есть.

Она снова напрягла зрение, но не увидела ничего, кроме облаков песка, грузно ползущих на север. Ей не хотелось огорчать его. С тем же успехом можно разглядывать узоры на стенах в темной комнате.

— Я не уверена…

Они прошли так в молчании несколько минут, когда Анхель замер. Тиа встала рядом и заглянула ему в лицо. Его глаза остекленели, их блеск погас, плечи опустились.

— Анхель?

— Ты была права, — бесцветно сказал он. — Там ничего нет.

Тиа посмотрела вперед. Буря откатывалась все дальше и дальше. По земле еще стлалась поземка, но эти лоскуты не шли ни в какое сравнение с теми массами, через которые они перепрыгнули на своем суденышке. Тиа смотрела вперед.

Оба довольно долго не двигались с места. А их тени удлинялись, словно решили продолжать движение за хозяев.

Зачем они здесь?

Что движет ими?

К чему они стремились всю жизнь?

Силуэт. Прямая линия. Овал? Арка? Нечто квадратное. Острые зубцы.

Фрагменты проступали из песчаной пелены и снова исчезали, словно сам песок складывался на миг в непостижимые фигуры, чтобы тут же рассыпаться в сизый прах. Тиа шагнула вперед.

Еще шаг. И еще. Солнечные лучи высветили в пелене что-то желтоватое. Искра блеснула и погасла. Но Тиа была уверена, что зрение ее не обманывает. Она повернулась к Анхелю.

— Анхель! Знаешь, почему я решила последовать за тобой?

Он удивленно взглянул на нее. Губы беззвучно шевельнулись.

— Твои глаза, Анхель. Я увидела в них свет, — она показала вперед. — Посмотри. Это он, наш город. Мы нашли его. Вместе.

Она протянула ему руку. Анхель медленно поравнялся с ней. Посмотрел на замершую ладонь, на силуэты впереди, взглянул ей в глаза и его лицо посветлело. Он взял ее ладонь в свою. Теперь он понял, чего именно искал. Ему понадобились тысячи планет, чтобы понять это. Ей — тысячи людей.

— Я готов был повернуть назад, — признался он.

— Даже ветер не сделал бы этого. А солнце помогает все видеть. Представь, что оно погасло — как бы мы достигли цели?

— Верно, Тиа, — кивнул Анхель. — Свет должен гореть.

Они улыбнулись друг другу и снова двинулись вперед.

Буря ползла на север, волоча длинную песчаную юбку, под которой проступала каменистая равнина, а на той равнине, постепенно выступая из завесы, глазам двух людей открывался древний город. Его желтоватые стены выступали из толщи песка, его башни снова пронзали янтарное небо, его площади, каналы, мосты и улицы снова сверкали под лучами солнца.

Как и тысячу лет назад.

Возвращение

Сири открыла глаза.

Лобовое стекло капсулы покрылось сеткой водяных бисеринок. Стекло запотело изнутри, и Сири провела по нему рукой. Она увидела контуры транспортной станции. Капсула прибыла уже давно, и автопилот заботливо отключил назойливую сигнализацию. Сири чувствовала приятную расслабленность во всем теле, и странную легкость в голове, которая казалась невесомой на хрупких плечах.

Сири выбралась из капсулы и взглянула на перрон.

Перрон пустовал, и станция казалась безлюдной. Сири поежилась; воздух холодил кожу. Поверхности блестели от недавнего дождя, еще не успевшие просохнуть. Стальной мир. Небо укутала плотная пленка серых облаков, которые казались невероятно низкими. Сири посмотрела вдаль, но не увидела горизонта, потому что предметы утопали в тумане. Сотня, другая метров, и все растворялось в белесой стене.

Сири прошла сквозь станцию, мимо зала ожидания и касс, мимо кафетерия и игровой зоны, к крыльцу, что выводило на городскую площадь. Сири смотрела на площадь и узнавала знакомые дома — лавка бакалейщика, торговый центр, пансионат для стариков, мэрия. Шпили башенок, псевдоготический стиль, красный кирпич. Памятник воинам за независимость, позеленевший от времени. Исторический квартал остался нетронутым. Все заботливо сохранено, в дань уважения к прошлому.

Ни души.

Город казался покинутым в этот час. Такое бывает рано утром или в выходные дни, когда люди отсыпаются и валяются в постелях дольше обычного.

Сири задумчиво вышла на середину площади, стараясь не наступать в зазоры между каменными плитами — детская привычка.

Она много раз бывала здесь — тысячи, тысячи раз приходила сюда с родителями, с подружками, с первым парнем, со школьной экскурсией. Она знала каждую выбоину, каждую деталь ограды, все до мельчайших подробностей. Она могла бы с закрытыми глазами обойти всю площадь и ни разу не споткнуться. Да, это место ее детства. Городок у излучины двух речушек, спрятанный за Бобровым холмом, так он назывался.

Сири шла по главной улице в направлении дома. Вещи остались в капсуле, но ей не хотелось возвращаться, не сейчас. Ее вдруг охватило сладкое чувство предвкушения — ожидание, сладостное ожидание долгожданной встречи, которая откладывалась из года в год, и вот, когда она неминуема, нет сил ждать, хочется сорваться и побежать туда во весь опор, словно тебе двенадцать лет.

Сири с трудом подавила импульс. Она проходила мимо магазинов, магазинчиков, лавок и лавчонок, где продавалась всякая всячина, закрытых и покинутых. С карнизов мерно капала вода, ее ботинки разбивали зеркала луж, и беспокойные голуби стайками вспархивали в небо. Туман глодал верхнюю часть башни с городскими часами, сквозь пелену проступал еле различимый круг циферблата, но стрелок было не видно. Сири свернула на Кедровую улицу, дошла до крайнего дома, обогнула пустырь, где летом играли мальчишки, и оказалась возле двухэтажного особняка, чуть утопленного в группе старых дубов.

Сири стояла и смотрела на дом, где родилась.

Сколько лет прошло? Деревья стали заметно выше, а дом темнее в их сгустившейся тени. Дом кажется слегка просел на левую сторону, обветшал, краска бывшая некогда белой, превратилась в серую облупившуюся пленку. Одно окно было заставлено фанерой. Газон перед крыльцом давно не стригли, а почтовый ящик заржавел и погнулся. Дом казался брошенным.

Сири смотрела на него, а в памяти проносились картинки и сценки из жизни. Она долго не решалась войти внутрь.

Потом, может через час, когда она вышла наружу из сумрака, пропитанного старым деревом, в руке у нее лежал предмет — елочное украшение в виде гномика. Этого гномика она купила в шесть лет, с собранных на карманные расходы денег. Гномик был сделан из дутого розового стекла. Сири очень нравился этот гномик, но однажды папа сел на него, и игрушка сломалась. Сири расстроилась, но мама заклеила гномика. Позже Сири купили еще много красивых и дорогих игрушек, но гномик навсегда остался у нее любимым, с линией раскола, пролегающей точно по брюшку, с затертыми боками и отбитым кончиком колпачка.

Потом, она много раз вспоминала про этого гномика, из дома ее детства, в городке, затерянном на плато громадной страны, на прекрасной голубой планете.

Вспоминала, когда улетала в составе разведывательной экспедиции к далекой Альфе Цефея, на одну из тысяч планет, помеченных разведкой как возможные обитаемые миры.

Вспоминала долгие изнурительные месяцы на подлете к системе, в дни тренировок, исследований, наблюдений и томительного ожидания.

Бережно, старательно баюкала свои воспоминания как хрупкую игрушку, которую легко сломать одним неосторожным движением руки.

Снабжала свои воспоминания новыми подробностями и фантазиями, так долго и с такой страстью, что грани между выдумкой и реальностью стерлись — как исчезают тени в туманный день, оставляя вместо себя лишь пятна.

Кто-то приближался к дому.

Это была мама.

Мама держала в руках бумажный пакет с продуктами. Сири просто взяла у нее пакет и помогла занести в дом. Потом обе вышли на крыльцо и сели на ступеньки. Сири не знала, с чего начать разговор, чувствуя неловкость.

Что-то во внешности мамы смущало ее, но что именно, Сири понять не могла.

— Наконец ты пришла, — сказала мама.

— Да.

— Отца больше нет.

— Мне очень жаль, — пробормотала Сири, и тут же пожалела об этом. — Мам… ты не сердишься на меня?

Сири ждала, что сейчас мама начнет упрекать ее — тогда, много лет назад она сбежала из дома в погоне за своей мечтой. Сири ждала, что мама заплачет, или хотя бы засмеется. Но мама вздохнула и поднялась:

— Пойдем, дочь.

— Куда? — спросила Сири.

— Я покажу тебе, — сказала мама.

Сири последовала за мамой. Вместе, они в торжественном молчании прошли по Кедровой улице и свернули в сторону торговых кварталов. Минут через пять они стояли возле старой церкви Крещения. Ее высокий шпиль по-прежнему колол небо, но контуры здания словно бы оплавились, обсыпались, а стены сделались мягкими и хрупкими, как кусок зефира. Церковь накренилась и будто просела под собственной массой.

Они вошли внутрь. Бледный свет копьями пронзал пространство главного зала. Они шли мимо скамей, и Сири отмечала странный дизайн мозаик и витражей, украшавших окна. Кругом вились трубки, как от органа, и в изобилии торчали декоративные розетки с неизвестными символами. Они подошли к алтарю, и преклонили колена перед Спасителем. На помосте было установлено три стойки с продолговатыми ящиками. Мама указала Сири на них.

Сири подошла к первому ящику, и оказалось, что это закрытый гроб, странноватого вида, с прозрачной верхней крышкой. В гробу лежал мужчина, худощавый, с заостренными чертами лица, со шрамом на лбу. Родинка на шее, возле кадыка. Сири узнала ее. Это Марк. Сири поняла, кто это. Ее муж.