Кирилл Луковкин – Дурной расклад (страница 37)

Потом они играли в карты, курили, выпивали, гуляли по саду и вместе обедали. После их отъезда отец долго сидел в гостиной, окутанный сигарным дымом и глядел в пространство — так, словно перед ним расстилалась гладь невидимого океана, а сам он стоит где-нибудь на вершине утеса, продуваемой всеми ветрами мира.

Я украдкой следил за ним, я твердо знал, что он меня не видит, и именно в такие моменты на его лице проступало ужасающее выражение беспомощности и страха. Никакой суровости, что он напускал на себя в нашем присутствии. Я как бы видел подлинное лицо отца, это было лицо человека, утопающего в море, выбившегося из сил и брошенного на произвол судьбы — лицо обреченного на смерть.

Мне становилось не по себе, и я уходил.

Когда я спрашивал, как он себя чувствует, он всегда отшучивался и делал вид, будто все хорошо. Все делали вид, включая маму.

Мы подросли.

Я поступил в университет, а сестра заканчивала школу.

И вот однажды между родителями разразился скандал. Это произошло поздним вечером, посреди недели, в один из тех дней, когда отец вернулся с работы за полночь. Сначала они долго говорили о чем-то в спальне. Слышались только приглушенные голоса. Мама просила о чем-то, но отец был непреклонен. Затем наступила долгая пауза. Раздались тяжелые шаги. Мама вскрикнула. И вдруг раздался резкий звук бьющегося стекла. Я понял, что отец расколотил что-то хрупкое и дорогое, наверно, вазу. Щелкнула дверь. Мама вскрикнула:

— Прошу тебя, прекрати это! Ты убиваешь себя.

Долгое ледяное молчание. Затем:

— Иди спать, и ради всего святого, не заставляй меня повторять дважды.

— Прошу, прошу тебя… — умоляла мама. — Прекрати это.

— Ложись спать.

Отец закрыл дверь и тяжело зашагал по коридору к лестнице, ведущей на первый этаж. Он всегда спускался на первый этаж, если ему не спалось. А случалось это каждую ночь и превратилось в своеобразный ритуал, о котором тоже было не принято говорить. Остальным членам семьи строго запрещалось спускаться вниз ночью. Я слышал звуки его шагов даже во сне, и они стали для меня такой же нормой, как и тиканье часов, и шорох веток за окном.

В то утро отец вышел позднее обычного. Мы уже почти заканчивали завтрак. Рука отца была туго забинтована. Он сказал, что упал с лестницы. Мама заговорила было про поездку в больницу, но одного ледяного взгляда папы оказалось достаточно, чтобы она умолкла. Папа ковырял яичницу одной рукой и пытался шутить, а мы отвечали в тон, но все понимали, что произошло что-то необычное… что именно, я не знал. Возможно, знала мама, но она была так напугана, и голос ее так дрожал, что я решил до поры до времени взять паузу. Я понял, что выясню правду, пусть не сразу. Наши с отцом взгляды пересеклись, и меня по спине продрал холод.

Папа изменился. Он словно постарел за ночь на десяток лет. В шевелюре прибавилось седых волос. Кожа одрябла и сделалась желтоватой, словно он беспробудно пил неделю. Проступили морщины. Но самое жуткое произошло с глазами. Из них словно вытекла жизнь. Его взгляд был тусклым, печальным и очень, очень, очень усталым.

С тех пор в семье усиливалось напряжение. Отец все чаще задерживался на работе, словно не хотел возвращаться домой. Мама нашла себе подработку, а сестра вступила в трудный подростковый возраст. Мы редко проводили вместе время. Каждый сидел в своем углу.

Как-то я собрался на вечеринку к друзьям на всю ночь. Отец остановил меня у самых дверей.

— Ты куда это намылился?

Я все объяснил.

— Нет, — отрезал он.

К тому времени я уже не так трепетал перед ним, и поэтому просто открыл дверь, намереваясь уйти. Отец схватил меня за руку и рывком развернул к себе.

— Никто не выходит ночью из дома. Забыл?

Я не забыл. Мне просто стало плевать на этот запрет, соблюдавшийся всегда неукоснительно.

— Может, хватит? — крикнул я.

Отец побагровел. Встал в дверях, запер все замки и процедил:

— Ты никуда не пойдешь.

Меня затрясло от ярости.

— Что за бред! Мы что, в тюрьме?

Он молчал, только желваки ходили по скулам.

— Что ты скрываешь? — продолжал распаляться я. — Почему мы должны делать вид, будто все прекрасно?

Меня ошпарило пощечиной. Перед глазами заплясали искры.

— Потому что вы живете и нужды не знаете! — рявкнул он. — За все надо платить, может ты, наконец, поймешь это, неблагодарный паразит!

Я оттолкнул отца и все же вырвался наружу. Ту ночь я провел как в угаре, и плохо помню подробности. Вернулся на следующий день к обеду, собрал пожитки и ушел из дома.

Я перестал общаться с отцом. От сестры и мамы тоже отдалился. Я окончил юридический факультет. Отец на выпускной не пришел. Я переехал в другой крупный город, занялся адвокатской практикой, усердно трудился на этом поприще и сумел выиграть несколько дел, но до настоящего успеха было еще очень далеко. Я познакомился с красивой девушкой, дело шло к свадьбе. Мы долго встречались и все тщательно взвешивали перед ответственным решением. Решено было пожить какое-то время вместе, понять, подходим ли мы друг другу и насколько созрели для совместной жизни. Словом, все шло своим чередом. Сестра стала дизайнером, и довольно востребованным. У нее тоже появился бойфренд, какой-то рок-музыкант.

Со временем я стал замечать, что успех обходит меня стороной. Дела попадались так себе, клиенты — тоже. Несмотря на старания, у меня не получалось добиваться хороших результатов, а если все же удавалось выиграть дело, это отнимало много сил. Я выматывался по полной. Засиживался в офисе, обедал чем придется. Иски, договоры, претензии мелькали перед глазами и даже снились по ночам.

Было несколько шансов, но почему-то все срывалось в самый последний момент. Я тщательно следил за внешним видом, досконально знал законодательство и судебную практику, был приветлив, но дел у коллег было больше, заработок солиднее, а практика шире. Я приходил в отчаяние. Когда ты молод и амбициозен, любая неудача кажется настоящей катастрофой. С подругой тоже не все шло гладко. Мы частенько ругались по мелочам, и оба были напряжены сверх меры. Ничего не получалось с первого раза, всюду мы сталкивались с мелкими трудностями, словно специально кто-то вредил. Это выматывало и злило до невозможности. К тому моменту я превратился в средних лет невротика с плохим пищеварением и перхотью в волосах.

Мы все-таки поженились, но до семейной идиллии было далеко. Своего дома не было, мы снимали комнату, клянчить деньги у отца я считал недопустимым и решил всего добиваться сам. Мы прожили пару лет, когда брак дал трещину. Скопились долги по кредитам, иногда нечем было платить за аренду, а еду мы брали по акциям в самых дешевых супермаркетах. Я зарабатывал всякой поденкой, где мог и уже особенно не разбирался в клиентуре, стараясь не влезать в совсем уж явный криминал. Я по-прежнему работал в адвокатуре, но совершенно не продвинулся в должности — все также оставался младшим партнером. В то же время парни, начинавшие одновременно со мной, давно завели себе собственную практику и нескольких помощников. Ко мне относились с добродушной снисходительностью. Это приводило меня в бешенство.

Однажды я чистил зубы в ванной и обнаружил, что мне хорошо за тридцать, нарисовалось брюшко, перспектив ноль, долгов уйма, жена давно не спит со мной в одной постели. Я так и застыл с щеткой во рту, бессмысленно пялясь на себя в зеркало. Господи, подумал я, какой позор.

Вот тут это и случилось. Зазвонил телефон. Это была мама. Она сказала, что отца увезли в больницу с инсультом.

Не задавая лишних вопросов, я собрался и поехал в родительский дом. Оставил жене записку, а на работе взял отгул. Никто не проронил ни слова — меня словно и не замечали. Мне было плевать на все. Я забрал из дома мать, и мы поехали в больницу. Сестра была уже там. Мы зашли к отцу в палату. Он лежал на кушетке, и напоминал мумию из старых голливудских фильмов — обмотан бинтами с ног до головы. Ни одного живого места.

— Господи, что с ним такое? — спросил я маму.

Она расплакалась. Нам пришлось выйти в коридор. Прошло с полчаса, прежде чем маме удалось успокоиться, и она сказала:

— Он упал. Я нашла его внизу, возле двери. Утром.

— Как это произошло?

— Я не знаю, — мама всхлипнула. — Ты же его знаешь. Упрямый, как осел. Он никогда не говорил мне правду.

Я обнял мать и сестру; так мы и стояли в коридоре, когда вышла медсестра и обратилась ко мне:

— Он хочет вас видеть. Только вас.

— Как он? — спросил я, прежде чем войти.

— Боюсь, неважно, — сказала медсестра. — Вам придется заполнить ряд документов.

Я сцепил челюсти поплотнее, и вошел в палату. Прошел к кушетке отца и присел на краю. Слышалось тихое попискивание медицинских приборов и редкие сиплые вдохи. Я думал, разревусь, но нет. Я взглянул на отца. Он смотрел на меня — тем знакомым бесконечно усталым взглядом, в котором наконец-то появилось облегчение. Я вдруг понял, как же сильно он состарился. На голове бинтов было меньше всего и до меня наконец дошло, во что превратили его облик все те мелкие черты, появлявшиеся с течением времени. От прежнего энергичного собранного человека, каким я знал своего отца, ничего не осталось. На кровати лежала развалина. Жестоко изувеченный кем-то или чем-то старый беспомощный человек с изношенным сердцем и сосудами.