Кирилл Луковкин – Дурной расклад (страница 36)

— Ч… Чего? — нахмурился мужичок.

Андрюха принялся терпеливо объяснять:

— У нас следственный эксперимент. Надо помочь, братишка. Голову в петлю засунь, и я тебе чекушку дам. А сделаешь все хорошо, дам две. Понял?

— Понял…

— На, глотни.

Мужичок с благодарностью присосался к чекушке, но ту быстро отобрали. Сергей и Андрюха помогли ему встать и подтащили к веревке. Сергей ловко накинул петлю ему на шею и аккуратно подтянул. Приказал:

— Вот так и стой.

— Понял, — кивнул мужичок и показал поднятый вверх палец.

Виталий смотрел на это вытаращив глаза. На секунду все застыли, образуя странную, нелепую картину. Вдруг Андрюха резко рванул свободный конец веревки на себя. Сергей подскочил к нему и стал помогать. Вместе они вытянули конец на полметра. Ноги мужичка оторвались от пола и засучили в воздухе. Виталик стоял столбом, не понимая, что происходит.

Сергей с Андрюхой продолжали трудиться. Мужичок побагровел, тщетно хватаясь за края петли. Он извивался, дергался, но был слишком слаб, чтобы вырваться. Хрипы переросли в тихий свист.

— Чего стоишь? — крикнул Сергей. — Помогай!

— Но…

— Тебе материал нужен или нет?

— Да, но…

— Не тормози! — подал голос Андрюха. — Мне тоже показатели поднимать надо!

Мужичок закатил глаза. Изо рта пошла пена. Ненужная теперь чекушка разбилась, и содержимое вылилось на цементный пол прямо у ног повешенного. Виталий механически отметил, что это будет красочный кадр. В голове мгновенно родился броский заголовок: «Срочно! Бомж повесился из-за разлитой бутылки».

А это будет интересно. Это будет жестко и эффектно. Люди это любят. Ведь прямо сейчас они упиваются прямым эфиром с места массовой бойни в метро.

Виталий подскочил к коллегам и помог закрепить конец петли в торчащем из пола крюке. Мужичок едва дергался. Изо рта вывалился язык — розовый и распухший.

Потом долго сидели, отдыхали. Андрюха докурил, встал.

— Ну ладно, парни, счастливо. Я тебе позвоню.

— Не забудь, хорошо? — напомнил Сергей.

— Да. Там либо нарик будет, либо синяк. По ситуации.

— Решим.

Они смотрели, как Андрюха пробирается по горкам мусора к выходу.

— Я тебя с ребятами из больнички познакомлю, — пообещал Сергей. — И с МЧСником одним, надежный парень. В нашем деле без этого никак.

— Понятно, — пробормотал Виталик. — Что за Братство такое?

— Клуб. Не для всех. Для своих парней, тех, кто в профессии надолго. Ты ведь свой?

Сергей впился в Виталика своим жутким немигающим взглядом, в котором было что-то от насекомого. Виталик не смог сказать, только кивнул.

— Привыкнешь, — пообещал Сергей. — Потом детали расскажу.

— И давно… так?

— Так было всегда, — равнодушно сказал Сергей. — Всем нужны новости.

Наверное, он прав, решил Виталик и глянул на висящее тело.

— А этот твой. От щедрот. — Сергей ухмыльнулся. — Поздравляю.

— Спасибо…

— Мне тоже пора. Дела. — Сергей уже стоял. — Не теряйся.

Затопал к выходу. Виталик посидел-посидел, а потом как-то приободрился. Хороший будет материал.

Страж

По завершении церемонии все они подходили ко мне по очереди, пожимали руки и обнимали, предлагая помощь. Я знал, о чем идет речь. Теперь это стало нашим маленьким секретом.

Мой старик был успешным человеком.

Мы не виделись почти десять лет.

Я вижу его в себе, наблюдая за отражением в стекле машины, которая везет нас домой.

Он работал, как вол, почти без выходных и, бывало, даже на праздники просиживал на работе по делам предприятия. Поэтому видели мы отца с утра и поздним вечером, если раньше не ложились спать. Так было заведено в семье, и это считалось нормальным. Мама никогда не беспокоила его частыми звонками, поэтому отец мог приехать в девять, десять вечера, а то и за полночь.

Но никогда, сколько помню, он не задерживался на работе до утра.

Отец всю жизнь занимался производством — его строительная фирма десятилетиями обслуживала многих заказчиков и имела серьезную деловую репутацию далеко за пределами города. Подряды возникали в других городах, и отец частенько улетал в командировки, на два-три дня, иногда на неделю. Сам он был экспертом по контролю качества. В его задачи входило проверять строящиеся дома на сейсмоустойчивость, прочность фундамента, стен и крыш, и к своему делу он подходил более чем ответственно. Он нечасто рассказывал о работе, но и те немногие сведения, что доходили до нас, говорили о нем как о фанате своего дела. Если возникало малейшее подозрение, что дом рухнет, спорить с ним было бесполезно.

— Запомни, сын, — говорил он. — Любая мелочь может погубить успешное дело.

Жили мы крепко. В роскоши не купались, но нужды не знали. Мои родители были люди с головой, правда, чем старше я становился, тем яснее понимал, что их брак основан скорее не на любви, а на взаимном уважении. Моя младшая сестра до сих пор убеждена, что я не прав, и я не спешу ее разубеждать в этом. Итак, мы не нуждались. Если надо было сделать серьезную покупку, делали, если мама говорила, что нужно откладывать на обучение, не возникало никаких проблем. В общем, имели все необходимое, но отец контролировал расходы железной рукой, спрашивая с нас за каждую потраченную копейку. Это можно называть скупостью, я так считал, особенно когда хотелось потратиться на бесполезные, но приятные безделушки. Однако со временем я стал отца понимать.

Сам по себе папа — немногословный, из породы работяг, которые не лезут за словом в карман, но и не распускают язык без особого повода. При этом он не был злым, угрюмым или мрачным — наоборот, всегда спокоен и отзывчив. Конечно, идеальных людей не бывает, и у него тоже случались срывы.

Было у отца одно слабое место — выпивка. В этом деле он границ не знал. Он предпочитал не пить вообще, а если прикладывался к бутылке, то нагружался зверски. В такие моменты под руку ему было лучше не попадаться — мы стоически терпели все выкрутасы, включая вопли, битье посуды и прочее. Меня он доставал особенно. Почему, ума не приложу, но ему доставляло какое-то несказанное удовольствие мучить меня в пьяном угаре. Он заставлял меня стоять на одной ноге, гавкать по-собачьи или допрашивал про оценки в школе. И при этом смотрел на меня с каким-то жутким выражением, словно и боялся, и ненавидел одновременно.

Я терпел. Деваться было некуда.

Мама закрывала на это глаза, тем более что такие срывы у отца случались не часто, раз в два-три года. Я не говорю, что это нормально. Мы намекали отцу, но ответом нам всегда служил молчаливый укоризненный взгляд, как бы говоривший: «Отстаньте от меня, мне итак не легко».

Отец всегда выглядел усталым.

Каждое утро, когда мы собирались за большим столом на кухне, чтобы позавтракать, отец выходил в пижаме и плюхался на свой стул с видом человека, многие часы таскавшего кирпичи. Его лицо было бледным, глаза глубоко запавшими и слегка покрасневшими, на подбородке выступала щетина, хотя брился он каждый день до красноты. Бывало, он ронял бутерброд или плескал кофе на скатерть, но мы привыкли делать вид, что ничего не замечаем. Иногда отец бормотал что-то под нос, проглядывая свежие сводки новостей, а мы и вида не подавали, будто что-то неладно.

Человек привыкает ко всему.

Я часто думаю об этом, когда размышляю над теми кошмарами, через какие приходилось проходить людям или целым народам за всю историю человечества. Человек привыкает ко всему, даже ко злу, и зло, обращенное в обыденность, становится для человека нормой.

Точно так же и мы давно привыкли к уставшему отцу, и давно перестали замечать те маленькие метаморфозы, которые медленно, но неуклонно происходили с ним на протяжении всех этих лет. Словно мелкие штрихи в картине, которая пишется на протяжении жизни, они меняли облик отца, но мы были слишком заняты собой, чтобы замечать это.

Со мной он говорил редко и воспитывал в особой строгости.

Почему, не знаю. Но муштровал он меня похлеще, чем сержант рядовых в «учебке». Никакой ласки, одни приказы. Никаких поощрений, одни наказания за проступки. Я боялся и ненавидел его.

Он был не из тех людей, каких называют «своими парнями». Держался отстраненно, на вечеринки не ходил, а любую свободную минуту использовал для сна. Многие его недолюбливали, многие считали странным чудаком, и почти все почему-то завидовали ему. Было за что — благодаря усердному труду он зарабатывал неплохие премии и стал начальником экспертного отдела. На насмешки за спиной и зависть он не обращал внимания. Для него просто не существовало таких людей, а круг настоящих друзей был чрезвычайно узок, причем это были казалось бы совершенно не связанные между собой личности — один университетский профессор, врач-дантист, да парочка старых сослуживцев. Иногда все они приезжали в гости, и папа играл с ними в карты. Эти сборища он шутливо называл «Филиал джентльменского клуба».

Мне нравилось наблюдать за гостями. Я следил за ними, пока мама пекла пироги, и мило общалась с их женами. Один был толстым, другой близоруким и старым, третий говорил так, что посуда тряслась, словом трудно было найти более разных людей собравшихся в одном месте. Но всех их объединяло какое-то общее свойство, словно они и впрямь являлись членами некого тайного клуба, и заседания его проходили прямо у нас в гостиной. Я мог бесконечно слушать их взрослые разговоры, делая вид, будто вожусь с игрушками или читаю книгу. Иногда отец закрывал дверь, и беседа продолжалась конфиденциально. Я был не по годам развит: прекрасно знал, какие темы обсуждают мужчины в отсутствие женщин, но все же мне казалось, что говорили они в том числе и о другом. Тщетно прислушивался я к разговорам за закрытыми дверями — ничего услышать не удавалось, а то, что я все же слышал, походило на иностранный язык, причем какой-то древний… мертвый.