Кирилл Луковкин – Дурной расклад (страница 29)

Связка ключей сорвалась с пальца и улетела в дальний угол комнаты, звякнув металлом. И агент бесшумно исчез, растворился, словно тень в полдень.

Игорь хотел бы закричать, но сил не осталось.

Кроме головной боли короткий тревожный сон принес кое-что еще.

Игорь внимательно оглядел комнату, закрытую дверь, обстановку и массивную решетку от пола до потолка, перечеркивавшую пространство на две части. Ключи тускло поблескивали в дальнем углу. Дотянуться до них из-за решетки было невозможно. Массивные, как в камере предварительного задержания, прутья способен был погнуть лишь тяжелоатлет. Узкий зазор не позволял протиснуться целиком. Обшарив карманы, стол, стул, кровать и унитаз, Игорь не нашел ничего. Лишь чертов конверт. С экземпляром контракта и почтовой квитанцией, подтверждавшей отправку второго экземпляра издательству. На бумажке было пробито его имя, и стояла знакомая подпись. Игорь взглянул на дату и похолодел.

Выходит, это он, а не агент, отправил контракт по почте.

Покопавшись в памяти, Игорь понял, что не знает имени агента.

Пройдясь еще раз по камере, он услышал знакомый гулкий стук каблуков. Ноги подкосились, Игоря потянуло к полу.

Будто в голове кто-то размотал клубок ниток, который превратился в одну длинную тонкую линию. Нет и не было никакого агента. Три года назад… с ним что-то случилось. Все это время он думал, что заперт в клетке, а мучитель приносит ему продукты, необходимые вещи, общается с ним, поддразнивает, запугивает, подбадривает… Расщепление личности. Он сам проделывал это с собой, старательно маскируя свое поведение. Педантично, последовательно играл роль узника и надзирателя. Агент создан его больным воображением, чтобы иметь стимул к творчеству. И сегодня, после получения письма, с ним что-то произошло, он окончательно слетел с катушек. Запер себя в клетке и выкинул ключи подальше. Ловкач…

Итак, дело сделано.

Ты можешь биться головой об стену.

Ты можешь не биться головой об стену.

Ты можешь орать до изнеможения, дергать прутья, крушить утварь, грызть замок, плакать и молиться. Но это ничего не изменит. Из ловушки, в которую тебя загнало собственное подсознание, выбраться невозможно. Оно слишком хорошо знает тебя и предусмотрело все варианты событий. За ним никто не придет. Родственники и друзья думают, что он уехал отдыхать. Его никто не найдет. Дом за высоким забором, в подвале которого он запер себя, находится в пустующем поселке. Все просчитано. До мелочей.

Игорь ощутил тупую ноющую боль в области живота. Последний раз он ел вчера. На столе стоял стакан, наполовину полный воды. Больше ничего.

Где-то наверху запиликал телефон. Беспомощный, он сидел и считал гудки. Только сейчас Игорь стал понимать, что натворил. Еще немного, и его охватит дикий, первобытный страх. Еще чуть-чуть и он превратится в обезумевшее животное, с которого слетела шелуха человечности. Но этого нельзя допускать, он должен оставаться мужественным до конца. Что же делать? Потянувшись взглядом к столу, он заметил сложенный ноутбук, пачку бумаги и карандаши. И ради этого он обрек себя на муки?! Выходит, что так.

Мобильник умолк. Звонки не повторялись.

Что он может? Только одно, кроме самоубийства.

Он должен это сделать, пока еще есть время. И силы.

О, как бы он хотел оказаться плодом чьей-то фантазии, таким же призраком, как и агент. Пожалуйста, взмолился он. Пожалуйста. Пусть я буду вымышленным персонажем. Пусть это будет дурной сон. Или меня накроет новое помутнение, и эта сволочь обнаружит себя в моем теле! Но беспощадная тишина топила, тянула на дно, всасывала, как трясина и это продолжалось, продолжалось без изменений, и тогда он решительно подошел к столу, раскрыл ноутбук, открыл файл и стал лихорадочно печатать, повинуясь всплеску мыслей, не обращая внимания на ошибки и знаки препинания.

Он будет работать, пока не свалится от усталости. А потом, после пробуждения, он снова сядет за работу, и когда печатать не останется сил, он возьмется за бумагу и карандаши, но будет продолжать выводить слова, и так до самого конца. Сколько он продержится? Два дня, три? Сколько он успеет написать? Неважно, главное, как можно больше, и пусть эта история станет первой, чтобы люди узнали, что произошло на самом деле, а потом он отпустит вожжи, и наружу вырвутся легионы персонажей, миры, вещи, явления и краски, моря, потоки красок, запахов, цветов, сюжеты, герои и быстрее, нужно успеть успеть успеть быстрее быстреебыстреепокаяеще могудышать о о о гос по ди

по могиии м м ммммм мне

Его язык

Степанов фотографировал мертвецов.

Я узнал об этом случайно. Степанов умолял меня не говорить никому об этом. Мне стало его жаль. Полгода назад Степанов потерял жену и остался один. Дети его, давно повзрослевшие, жили в другом городе, поэтому одинокий мужчина на пороге пенсии был предоставлен сам себе. У него даже живности не было. Одни тараканы. До заслуженного отдыха ему оставались считанные месяцы, и начальство махнуло рукой: пусть дорабатывает.

Я устроился в «БСМП» недавно. Работа была тяжелая — и физически, и морально, но давала определенный жизненный опыт. За неполный год навидался такого, что хватит на всю жизнь. Криминальная хроника по сравнению с нашими суточными приключениями отдыхает. Мы часто пересекаемся с операми, поэтому есть возможность сравнивать. Я не собирался здесь надолго задерживаться. Вот доучусь на заочке, и до свидания.

Со Степановым я виделся пару раз, но знакомы мы были шапочно.

До того дежурства.

Спустилась ночь, на диспетчера накидали вызовов, все как обычно. У нас было пять адресов — в основном «сердечники», и только в одном случае увечье. Как назло, в разных углах города. За рулем был Степанов. Половину ночи мы колесили по улицам и дворам в поисках нужного дома и подъезда. Всюду одно и то же — старики и старушки, цепляющиеся за жизнь. Я подавал фельдшеру шприцы, настраивал аппаратуру, словом, отрабатывал смену. Наш водитель отсиживался в машине. Когда мы вернулись в больницу, уставшие и сонные, начиналось утро нового дня. До конца смены оставалось пару часов, и я искренне рассчитывал провести их в спокойствии. За полчаса до конца смены в дежурку поступил сигнал с диспетчерской о нахождении при смерти: двое алкашей нагрузились с вечера паленой водкой, уснули, а проснулся только один.

Мы выехали.

Обычно на такие вызовы «скорая» едет в первую очередь. Степанов не торопился.

— Михал Пантелеич, может, газку прибавим? — поинтересовался наш фельдшер Попов.

— Скоро будем, не переживайте, — Степанов продолжал крутить баранку, словно мы ехали на пикник за город.

Мы с Поповым переглянулись. Минут через десять наш экипаж подъехал к двухэтажной сталинке, перекошенной от времени. Мы поспешили по адресу и оказались в типичном клоповнике, пропахшем псиной и нечистотами. В ноздри также бил мощный перегар. Когда я вижу такие квартиры, я искренне не понимаю, как человек может опуститься до подобного состояния. Какой-то тощий субъект в матроске провел нас в зал, где на диване в луже собственных нечистот распласталось тело. Я думал, что человек давно остыл, но Попов нащупал пульс. Мы принялись его откачивать, и спустя несколько минут он исторгал из себя в таз все, что они с друганом съели и выпили.

Мы добились от его собутыльника подписи в бумагах и, не теряя ни секунды, убрались из этого свинарника.

— Ну как? Живой? — спросил Степанов.

— Да лучше б сдох, — сплюнул в окошко Попов. — Бензин да лекарства тратим на этих уродов. Поехали.

Степанов завел двигатель. Я понял, что он каким-то образом знал все заранее. Знал, что алкаш выживет. Потому и не торопился. Сдавая смену, я улучил минутку и напрямую спросил его о своей догадке. Степанов взглянул на меня мрачно, но ничего не ответил.

Прошло несколько недель, и на смену зиме пришла оттепель. Начало весны — традиционно тяжелое время. Народ потихоньку сходит с ума. У людей с расшатанной психикой обострение. Конфликты на дорогах и в общественных местах случаются чаще. Люди рычат друг на друга в очередях, в транспорте, в учреждениях. Увеличивается число драк, поножовщины, убийств на бытовой почве. Горят дома.

Конечно, первый удар принимает на себя полиция, скорая и МЧС-ники. Веселые деньки. За первые недели марта я так уставал, что валился спать, не раздеваясь, и забывал поесть. Просыпался и не понимал, где я, какое сегодня число.

И каждый раз, когда нам предстояло столкнуться с очередной заварухой, рядом находился Степанов. Незаметно, словно тень, он прятался за белыми спинами фельдшеров и чего-то ждал. Я никогда специально не искал с ним встречи, но какой-то фатум постоянно сталкивал нас вместе, помещая в один наряд. Я видел, как умирают люди — от сердечного приступа, от асфиксии, отравления, инсульта, диабетического шока, от ожогов. И каждый раз, когда врачи опускали руки и снимали перчатки, чтобы убрать медицинские принадлежности, он незаметно проскальзывал поближе к мертвецам. Пока врачи уводили родственников в соседнюю комнату для оформления бумаг, он стоял и смотрел на мертвых. Потом доставал карманный фотоаппарат-«мыльницу», оглядывался и тайком щелкал затвором.

Слишком поглощенный наблюдением за ним, я не успевал отворачиваться и напарывался на тяжелый взгляд из-под кустистых бровей. В такие моменты в его темных глазах что-то шевелилось. Это приводило меня в неописуемую дрожь. Потом, по дороге в больницу, я избегал даже смотреть в его сторону.