Кирилл Луковкин – Дурной расклад (страница 15)

— Ну? Что скажешь?

Он молчит. Меня трясет от вновь пережитого.

— Было?

Молчание в ответ. Память резко вскидывает перед моими глазами картинку из детства: солнечное воскресенье, мама водила меня в парк, купила мороженого, было лето и все было хорошо. Она смеялась своим особенным звонким смехом, отчего, казалось, улыбается весь мир. Мы ходили на колесо обозрения и к пруду, посмотреть на уток. Она еще не знала, что осенью ее сократят, а квартиру отнимут дружки отца — в счет уплаты за старый карточный долг. Потом умрет бабушка, начнутся мучительные поиски работы, на столе появятся бутылки, мама перестанет ночевать дома, станет резкой и раздражительной… Мне очень больно. Но чтобы не разрыдаться, я сильно, до крови кусаю губу.

— Потом, Аркадий Петрович, твои подвиги продолжились. С беззащитных женщин ты переключился на пареньков вроде меня. Наверно, скоро доберешься и до детей. Противно даже говорить об этом… Короче, ты трахаешь и истязаешь все, что движется, и, похоже, не собираешься останавливаться. Наоборот, твоя жестокость с каждым разом растет. А деньги и связи решают все проблемы. Ты конченый ублюдок, садист и убийца.

Аркадий подает признаки жизни. Он снова елозит по постели, мычит, в глазах появился первый намек на испуг: он судорожно делает выводы и просчитывает варианты развития будущих событий. Судя по выражению лица, выводы его не особенно радуют. На лбу появилась испарина, глаза сверлят меня, губы шевелятся, складывая слова, искалеченные кляпом:

— А а е-е ен-ги, ого, ого е-ег! О-е-а-ю, ши-ши?

— Пора закругляться. Что-то голова болит.

Он застывает в нелепой позе, как покойник, упавший на асфальт с крыши высотки. Прежде чем продолжить, я долго тру пальцами веки. Они горят так, будто меня неделю мучает бессонница.

— Все эти пятнадцать долбаных лет я жил лишь одной мыслью. Я думал о том, какой будет наша встреча и стоило ли вообще ее устраивать. Если бы затея была невыполнимой, или ты оказался просто больным психом, которого надо сдать в дурку, мы бы никогда не увиделись. Я думал, есть ли вообще смысл в моей идее, и в какой-то момент отказался от нее. Да, опустил руки и решил, пусть все остается, как есть. Кто-то другой поймает тебя и накажет. Или время расставит все на свои места. Но потом я понял, что этого будет недостаточно. Ты не почувствуешь боли, которую причинял своим жертвам. Не ощутишь на своей шкуре все те удары, которые наносил моей матери. И тогда я пришел к выводу, что боль, физическая боль станет для тебя наслаждением по сравнению с тем, что ты испытаешь, когда поймешь, кто пришел наказать тебя.

Целую вечность Аркадий осознает услышанное. Сначала он не понимает.

Теперь мой черед кривить губы в горькой усмешке: похоже, у нас это семейное. Осознание медленно, но верно заполняет его глаза, как вода трюм тонущего корабля.

Привет, папа.

Он мотает головой с такой силой, словно пытается скинуть ее с плеч. Я киваю, и тогда он воет, протяжно и жалобно. Его тело терзают судороги, словно от разряда током, и я вижу, как угрожающе трещит под ним кровать. Вот он замирает, пытается рвануться еще раз, расходуя последние силы, но его лимит исчерпан. Он почти выдохся. Слышится тяжелое дыхание и всхлипы.

Я достаю телефон, проверяю почту: одно присланное сообщение. Открываю, читаю. Все идет по плану. Времени осталось не так много. Теперь нужно прибрать за собой. Не обращая внимания на метания Аркадия, я обыскиваю его сумки, одежду, внимательно осматриваю комнату. Нахожу ключи от номера. Теперь все в порядке.

Выкуриваю последнюю сигаретку. Телефон квакает: они пришли. У меня остались считанные минуты. Я подхожу к самому изножью кровати и внимательно смотрю на Аркадия сверху вниз, как на отражение в пруду.

Тот мычит из последних сил и — надо же — по его щекам катятся крупные слезы. В глазах больше нет ни злобы, ни ярости, в них только мольба и страх. И еще то неуловимое выражение, которое можно увидеть на картинах, изображающих христианских мучеников. Он смотрит на меня:

— По-ти е-я по-а-у-та… По-ти, по-ти…

Я смотрю на него. И не испытываю никаких эмоций. Мне совершенно его не жаль, но и удовлетворения от содеянного тоже нет. Это даже странно — словно я опустошен изнутри, полый, как изъеденное термитами дерево. Наверно, таково идеальное очищение, о котором говорят буддийские монахи. Когда ты полностью бесстрастен ко всему.

— Ты замучил и убил одиннадцать человек, включая мою мать. Ты убил ее на моих глазах, но даже не догадывался о моем существовании: когда тебя посадили, она решила не говорить, что беременна. В тот день я спрятался и все видел. Я мог бы сейчас прикончить тебя, но не буду этого делать. Ты знаешь почему.

Я подхожу к двери, открываю ее и, не оглядываясь, говорю последнее, что он услышит в своей жизни:

— Потому что есть варианты хуже.

В рабочем костюме сантехника я иду по коридору фешенебельного отеля, и гостиничные номера проплывают мимо меня, приветливо поблескивая своими номерами, за которыми может скрываться все, что угодно. Меня это не волнует.

Я иду и стараюсь забыть всю грязь, сквозь которую прошел за эти пятнадцать лет, чтобы сделать то, что только что сделал. Как я дрался за жизнь, сначала в детдоме, потом в специальном интернате, как чуть не угодил в колонию по малолетке, как перебивался случайными заработками, прошел армию. Как выслеживал его, весь его распорядок жизни, привычки и график, узнал, что он любит иметь смазливых парнишек исключительно в стенах этого отеля. Я устроился сюда на работу, прошел через всевозможные системы безопасности, заставил себя делать то, что не смог бы ни один нормальный мужчина. А потом настал этот момент — он заинтересовался мной и вызвал «сантехника».

У лифтов меня ждут два человека, они иностранцы, специально приехали из Франции. Я нашел их на одном специфическом форуме и предложил сделку на выгодных условиях. Эти люди занимаются своего рода искусством. Они славные продолжатели традиции «Гран-Гиньоль». Никаких имен и прочей лишней информации.

Я подхожу к ним, протягиваю одному ключи от номера. Другой дает мне пачку купюр.

— Faites-en ce que vous voulez.

Оба кивают и уходят туда, откуда я только что пришел. Жрецы темного бога. У одного через плечо перекинута сумка от видеокамеры, у другого — чемодан с чем-то металлически звенящим и гораздо больше моего по габаритам.

Как в тумане, я переодеваюсь и выхожу на улицу. С Виталиком рассчитаюсь позже. Пусть думает, что я занят на всю ночь. О, какая будет длинная ночь…

Опять дождь, только мелкий и больше напоминает морось. Изо рта у меня вырываются облачка пара. Запахнувшись поглубже в плащ, я иду вниз по улице — чтобы навсегда исчезнуть в утробе города, простуженного осенью.

Из того номера я позволил себе взять только одну вещь. На память.

Это старомодная бритва, которой правил себя Аркадий.

Оккам велел отсекать все лишнее.

Да будет так.

Комната Вебера

О загадочных экспериментах доктора Вебера в области психиатрии журналисту Максиму Климову удалось узнать из беседы с одним из его коллег. Нужно сказать прямо: этот коллега в открытую смеялся над доктором, подвергая сомнению саму его научную деятельность и странные эксперименты, которые большинством специалистов считались откровенным шарлатанством.

Вебер вел замкнутую, уединенную жизнь. Поэтому о его деятельности можно было узнать лишь постфактум — в виде статей в научных журналах, на конференциях, где этот низенький, подслеповатый человек дребезжащим голосом пытался донести до публики свои теории, не вязавшиеся в научных кругах с общепринятыми представлениями о психике человека. Остальное время доктор посвящал медицинской практике, изучая патологические случаи психических отклонений на примерах пациентов местных стационаров. Вебер с увлечением исследовал все виды невменяемости. Легкие психические расстройства его интересовали мало, зато от тяжелой шизофрении он приходил в восторг.

— Он и сам немножко того, — крутили у виска коллеги в кулуарах.

Известие об очередном дерзком эксперименте доктора добралось до его коллег не сразу. Как обычно, о первых своих результатах он рассказал в научной статье, где сухо и кратко описал, как обычный, психически здоровый человек может сойти с ума всего лишь за несколько недель, опустив, впрочем, причину этого процесса. Максим читал статью, и, если исходить из ее достоверности, можно было поразиться, насколько кардинальная метаморфоза происходила с теми несчастными добровольцами, которые — кто бесплатно, спора ради, а кто и за вознаграждение, — рисковали собой и все как один сходили с ума.

Окончательно и бесповоротно.

Максим был скептик, поэтому не верил в мистику, сверхъестественное, в пришельцев, вампиров и снежного человека. Сомнительно, чтобы Вебер занимался оккультизмом, но клинические описания развития болезней в последнем эксперименте Вебера попахивали чем-то действительно странным. Все, что удалось узнать из сбивчивых показаний его коллег — что доктор предлагал добровольцам пожить в комнате, которая находилась в восточном крыле его особняка, бывшей дворянской усадьбы XIX века. Что это была за комната, и что находилось там внутри, оставалось загадкой. Тайной за семью печатями. Потому что никто ничего не знал, кроме Вебера и двух-трех человек из его ближайшего окружения. Сам автор эксперимента хранил молчание. Ту же подписку давали испытуемые. Известно было лишь то, что из комнаты запрещалось выходить в течение месяца, она запиралась снаружи, была оборудована санузлом, а жилец обеспечивался питанием в моменты сна.