Кирилл Луковкин – Дурной расклад (страница 14)

— Надеюсь, нам никто не помешает?

— О нет! — вместе с уверенностью в его холодных глазах появляется болезненный блеск и торжество — торжество охотника, сцапавшего добычу после долгих часов ожидания в засаде. Неожиданно резко он хватает меня за промежность и притягивает к себе:

— Ну что малыш, повеселимся? Я люблю по-жесткому, а как ты?

— Как скажешь, — улыбаюсь я и всаживаю ему в затылок дозу транквилизатора, зажатого между пальцев правой руки. Он вскрикивает, отшатывается, хватается за затылок, а затем, поняв, что произошло, набрасывается на меня с воплем ярости. Скрюченные пальцы тянутся к моей шее, я пытаюсь отбиться, но он массивнее и сильнее. Он сбивает меня с ног и валит на ковер, пытаясь придушить и выплевывая сквозь сжатые зубы всякие мерзости. Мне это безразлично, я даже пытаюсь улыбаться, и это еще больше выводит его из себя. Прежде дружелюбное лицо превращается в гримасу, искаженную ненавистью. Борьба продолжается несколько секунд, и вот его пальцы слабеют, глаза закатываются, он пытается убежать, но я ставлю ему ножку, и он падает всей массой на пол, вопя что-то нечленораздельное. Я наблюдаю, как он прытко ползет на локтях к двери в номер, но каждый новый метр дается ему все труднее и, не достав до спасительного рубежа каких-то полшага, он отключается.

Наступает гулкая, звенящая тишина. У меня под черепной коробкой звенят колокола, бьют барабаны и ревут фанфары. Легкие трепыхаются, накачивая в себя недостающий воздух. Пульс зашкаливает — теперь-то я могу дать волю эмоциям. Комната двоится и троится, ходит ходуном, как во время качки на море. Во рту — соленый привкус крови и что-то хрустит на зубах. Привалившись к батарее, я отстраненно наблюдаю, как подергивается в конвульсиях тело Аркадия Петровича. И застывает.

Дождь почти перестал.

Серый сопливый день уступил место вечеру. В комнате стало гораздо темнее, а верхний свет я пока не включил, отчего все предметы превратились в темные тени, притаившиеся возле стен. И я — одна из них. На стенке напротив кровати висит зеркало, и в нем я могу наблюдать часть своего плеча и руку, лежащую на подлокотнике кресла. Они неподвижны, и от этого кажется, что я вижу в зеркале манекен. В какой-то момент мне становится не по себе — это не мои плечо и рука там, в отражении, не мои, а какого-то другого человека.

Прошло наверно два или три часа. Может четыре. Я не смотрел на циферблат, меня больше не волнует ход времени. Постоялец начинает подавать признаки жизни. Стонет, руки дергаются. И я тоже оживаю, как заведенный на пружину механизм. Пока он был в отключке, мне нужно было принять кое-какие меры безопасности, но теперь все улажено. Я включаю настольную лампу и разворачиваю ее колпак к кровати — туда, где привязанный, лежит постоялец Аркадий. Таким образом, сам я нахожусь в тени, а мой собеседник хорошо освещен. Набрав воды в стакан, я плещу ей в лицо Аркадию. Он мычит, отфыркивается, как конь на водопое, мотает головой. Открывает глаза, осматривается, видит меня. Бьется с неистовой силой, мычит — орать ему мешает кляп, предусмотрительно надетый на рот. Обездвижил я его основательно, поэтому, после нескольких минут борьбы, он затихает и смотрит на меня исподлобья. В глазах блуждает ненависть, злоба и приговор.

— Ау-ти-иии е-я, шу-а! Ау-ти!! Шыши?

— Привет, Аркаша.

Я хочу сказать что-то еще, но внезапно замолкаю. В голове абсолютная пустота.

Мне становится холодно, пальцы предательски дрожат. Что-то вибрирует в груди, кровь стучит в висках. Волевым усилием давлю в себе мерзкую волну. Уже поздно что-то менять. Процесс запущен. Осознав это, мне становится немного спокойнее, но все равно я молчу, как заколдованный. Сотни раз я репетировал наш диалог, проговаривал про себя, как актер перед спектаклем. Подбирал лучшие слова и интонации. Думал над тем, что буду делать и в какой последовательности. Я годами готовился к этому моменту, но сейчас тупо молчу и не знаю, что сказать, в голове пустота, а в кишках — холод и слабость.

Он замечает мое замешательство, это видно по глазам.

— А-ен, а-ути, е-я, ши-ши? Жа-у-ем э-о.

Я мог бы вытащить кляп и устроить разговор на равных. Но не хочу его слушать. Мне нужно контролировать ситуацию — он слишком опасен.

Он замер, как громадный паук, распластавшийся в своей кровати, с раскинутыми руками и ногами, а в глазах появился прежний холодный блеск. И тут происходит то, что выводит меня из ступора — он усмехается. Той самой надменной, издевательской усмешкой, которую я запомнил и пронес с собой в памяти сквозь годы. Ему, черт побери, весело. Горячая волна адреналина бьет меня в сердце, в глазах темнеет от ярости. Его улыбочка мгновенно исчезает, а на лице проступает беспокойство. Я встаю с кресла. Несмотря на дрожь, подхожу к окну и открываю форточку. В комнату врывается осенняя промозглая сырость и стужа, но воздух неимоверно свеж и я с жадностью глотаю его, словно до этого находился в склепе с гниющим трупом. Пространство наполняют звуки ночной улицы.

Он что-то мычит на тон выше, пытаясь перекричать уличный шум, но я уже не слушаю его. Достав из нагрудного кармана пачку сигарет, закуриваю, и какое-то время наслаждаюсь вечерними огнями, выпуская в окно дым. Туда же отправляю окурок, закрываю окно, и нас накрывает колпак тишины.

— А теперь поговорим. Ты будешь слушать. Можешь кивать или мотать головой, большего от тебя не требуется.

Он начинает мычать что-то протестующее, вероятно, полагает, что еще не утратил власть над происходящим, но я набираю второй стакан и щедро выливаю ему в морду. Он оскорблено рычит, тогда я изо всех силу даю ему пощечину. И вот тут он затыкается, тараща на меня выпученные глаза, в которых читается изумление.

— Очень хорошо, Аркадий Петрович. Теперь ты понял, что шутить я не намерен? Предлагаю покончить с этим быстро, чтобы никто не тратил свое время, — говоря все это, я начинаю расхаживать по комнате. — Я знаю кто ты. Знаю, где ты живешь, чем занимаешься и как проводишь свободное время. Я изучал тебя пять лет. Поэтому ошибки быть не может — это ты. А вот кто я, ты узнаешь очень скоро. Но для начала я хочу рассказать тебе одну историю из твоей жизни. Сейчас мы совершим путешествие во времени и слегка поностальгируем. Говорят, прошлое трогать нельзя, но нам с тобой придется поворошить палкой эту кучу говна, чтобы расставить все точки над i. Понимаешь меня?

Он медленно кивает. В глазах вопрос и анализ. Расчет; он пытается решить меня, как уравнение. Это меня нервирует, но ничего поделать нельзя. Я продолжаю вещать. Сначала сбиваюсь, ищу подходящие слова, и голос мой звучит не так уверенно, как хотелось бы, отчего меня бросает то в жар, то в холод, я словно на сцене перед многотысячной толпой зрителей. Но с каждым произнесенным словом мне становится лучше, аморфный страх растворяется, а голос обретает четкость и уверенность. Он по-прежнему дрожит, но не от страха, а от охватившей меня слепой ярости: приходится заново переживать то, что было похоронено под геологическим наслоением прошедших лет.

И я говорю.

Я рассказываю Аркадию Петровичу эпизод из его жизни, произошедший с ним пятнадцать лет назад. Славные были деньки. Аркадий отмотал шесть годков в колонии за разбой и после возвращения обнаружил, что его жена исчезла. Но он так любил ее, что решил отыскать, чем и занимался несколько месяцев, путешествуя по стране, все больше отдаляясь от столицы. Поиски ни к чему не привели, Аркадий это дело бросил, зато занялся бизнесом, нелегальным, но весьма прибыльным, что позволило ему «встать на ноги». Вернувшись обратно и сколотив свою ОПГ, он какое-то время довольно успешно делал деньги, пока не обзавелся авторитетом и политическим влиянием. Остепенился, перешел на что-то посолиднее. Стал бизнесменом. Купил несколько ресторанов. Отмыл капитал. После чего совершенно случайно обнаружил свою бывшую жену в одном из притонов города: из цветущей красивой женщины та превратилась во второсортную проститутку-наркоманку. Аркадий был в бешенстве — ведь многие старые друзья знали его жену и поползли слухи, порочащие его имя «среди пацанов». Честь дороже жизни.

Сложилось так, что в то время у него появилась нездоровая тяга к насилию. Аркадий пристрастился к беспорядочным связям и давал своему больному воображению полную свободу. В тот же период участились случаи убийства проституток — трупы находили на обочинах дорог, в канавах, на свалках и в лесополосе, как правило, сильно изувеченными и после сексуального контакта. Поиски преступника не привели ни к чему — всем известно, как решаются такие дела, особенно если свою роль играет солидная денежная сумма и связи с нужными людьми.

А потом Аркадий посетил свою бывшую жену. Пришел как клиент, но Ирина очень быстро все поняла и попыталась выставить его вон. Разумеется, безуспешно. Разыгрался скандал, с взаимными упреками и оскорблениями, который очень быстро перерос в драку. Аркадий избил Ирину до полусмерти. После чего изнасиловал. А потом принялся с увлечением избивать еще раз, дольше и сильнее. Сначала он обмотал ее шею ремнем от брюк…

Я говорю почти без остановки, бесстрастно воспроизвожу по памяти все, что происходило тогда в тесной комнатке обшарпанного дома. Описываю в мелких подробностях, каждую деталь, как в протоколе на предварительном следствии, как если бы я был свидетель на суде и под присягой давал сейчас показания, которые лягут в основу обвинительного приговора. Только вместо зала суда мы находимся в гостиничном номере, без присяжных и адвокатов, а единственный наш свидетель — хромая городская осень, заглядывающая в квадрат окна.