Кирилл Ликов – Сойти с дороги (страница 2)

Посреди расходящихся дорог стоял огромный камень с высеченными на нем словами. Гласили они следующее: «Налево пойдешь – добро потеряешь, направо пойдешь – голову потеряешь, прямо пойдешь – жив будешь, да себя не вспомнишь».

– О ты ж как, – остановился Добр, размышляя, куда идти, – голову терять мне точно не с руки, да и себя забывать так же, а без добра кому я в городе нужен?

Из добра у парня имелся в загашнике небольшой кошель с медяками. Эти деньги он нашел нечаянно, когда обшаривал насчет съестного остатки сгоревшего дома дядьки Тура, старосты деревни. Старик, видать, копил эти деньги на черный день, а погиб, защищая деревню, но деньги южнодарцам так и не отдал. Хотя мог бы попытаться откупиться. Вряд ли бы получилось, скорее всего, налетчики деньги взяли бы, а сами голову и срубили, но попытаться все же мог. Медяками Добр рассчитывал пользоваться в Князьгороде первое время. Парень был умный, он понимал, что обычного деревенского увальня вряд ли сразу кто к себе в подмастерье возьмет. А нужно же где-то жить и что-то есть.

– И куда ж пойти-то? – сам у себя спросил вслух Добр.

– Никуда не ходи, карр, – раздалось сверху, – везде пропадешь, каррр.

Парень поднял голову – на верхушке ближайшего дуба сидел ворон. Большой такой ворон, жирный, с серыми висками. Видать, птица старая, умная.

– Это ты сказал? – спросил у ворона Добр.

– А ты кого-то еще тут видишь, карр?

– Ты умеешь говорить? – удивлению парня не было границ.

– Это Былинния, олух, тут кто только языком не болтает, каррр, хе-хе-хе, – засмеялся, как показалось Добру, ворон, – бороденку куцую-то вон уже отпустить успел, а ума не набрался еще, дальше околицы своей деревни и не выходил, поди, за всю свою недлинную жизнь.

– Батя в лес далеко не отпускал, говорил, что это опасно, а когда на ярмарку ездили, то только по трактам, в лес не заезжали, – честно признался парень.

– Оно и понятно, каррр, – кивнул ворон, – папка-то твой знал в этом толк, известный ватажник был, хоть и завязавший.

– Ватажник? – удивился новому непонятному слову Добр.

– Ватажник, карр, – подтвердил ворон, – так называют людей, которые собираются в ватаги и рыскают по лесу, степям, горам и холмам в поисках артефактов на продажу, а если узнают, что дорога к Китежу открылась, сразу туда бегут, карр.

– К Китежу?

– Город такой есть волшебный, может в любом озере всплыть.

– Зачем к нему бежать?

– Там артефактов как грязи, карр, выноси сколько хочешь, каррр, если жив, конечно, останешься, каррр.

– Врешь ты все, – махнул рукой Добр, – папка в деревне родился, а теперь и помер, не ходил он ни в какой Китеж ватажником.

– Не буду убеждать, каррр, – не стал настаивать ворон, – потом сам узнаешь, каррр.

– Ты лучше скажи, птица, по какой дорожке мне в город идти?

– Домой иди, каррр.

– Нет у меня больше дома, – горько вздохнул Добр и утер так и не скатившуюся слезу, мне теперь только в Князьгород подаваться, по-другому и жизни нет, один человек не выживает.

– Тогда дам я тебе один бесплатный совет, человек, карр, если хочешь выжить, думай всегда головой, прежде чем руками делать, карр, даже если хочется сразу рогатину по самое древко воткнуть, каррр, – ворон вспорхнул с ветки и направился в лес. – И самое главное, каррр, не будь трусом, каррр, у трусости глаза велики, а дух короткий, каррр…

– Головой думай? – вздохнул Добр, смотря вслед удаляющейся птице. – Ну, давай попробуем.

Самое простое было пожертвовать либо вещами, либо разумом, но не очень-то хотелось. Ну, потеряет он вещи и деньги и что? Придет в Князьгород, и что его будет ждать? А ничего хорошего не светило. Это простофиле кажется, что только дойдя до города, зайдя за его стены, ты сразу заживешь как горожанин, будешь словно сыр в масле кататься, сапоги красные носить станешь да баб за мягкие места щупать. А нет. Отец Добру рассказывал, на ярмарках, как в городах жизнь течет. Это так кажется с первого взгляда, что в граде все люди одинаковые, что горожане все едины. Но на самом деле это не так, совсем не так. Город делится на много улиц и слобод, которые объединяют людей или по родству, или по профессии, и это очень четкое деление. Если ты родился на кузнечной улице, то при пересечении той же портняжной можешь и в зуб получить. Так же как в веснянской слободе будут косо смотреть на человека из поленской. Когда людям нужны доспехи, они идут на оружейную улицу, а если телегу нанять, то на лошадиную. Так же не стоит заходить всякому бедняку в купеческую слободу, там специальные вышибалы контролируют улицы и сразу навешают тумаков заблудшему. Но те же вышибалы к казармам дружины не подходят. А зачем? Те ведь и сабелькой полоснуть могут. Хорошо, когда в городе у тебя родня есть, а если нет, как у Добра, что делать? Никто запросто так кров и еду не предоставит. На любой улице ты чужой будешь, а чужому либо самую поганую работу предлагают, либо никакой. Пойдет Добр по дорожке левой, останется без всего, что делать? Говно из дыр лопатой доставать в городе этом? Не, эта учесть хуже смерти.

Прямо идти тоже смысла не имеет. Себя забудешь – кому нужен будешь? Сам себе не нужен станешь. На ярмарке Добр видал один раз такого себя непомнящего. Страшно. Он сидел, побирался. Точнее, не он сам. Его посадил один мужик, миску перед ним поставил и ушел. А тот сидит, глаза навыкате, слюна на рубаху дырявую пожухлую капает, пятно мокрое под ним расплывается, рукой, а не рукавом утирается. Что-то сам себе лопочет на своем каком-то языке непонятном, пальцами в прохожих тычет, баб близко подошедших за подолы дергает. Ужас. Добр как такого безмозглого вспомнил, как себя на его месте представил, так ему сразу по прямой дороженьке идти-то и расхотелось.

Оставалась только по правой топать. Там обещали головы лишить. Оно, конечно, тоже невесело, зато сразу и не мучаясь с лопатой в дерьме или на ярмарке с плошкой. Да и батька его с рогатиной хорошо натаскал охотиться. Это посмотрим, кто кого головы-то лишит. Батька его с такой рогатиной в одиночку на медведя ходил и все умение свое сыну передал.

– Двум смертям за одним не прийти, – махнул Добр рукой и отправился по правой дорожке.

Глава вторая Волк

Дорога та делала петлю вокруг леса, и Добр решил сойти с дороги и пойти по тропинке, в попытке срезать путь. В лесу было хорошо. Птички поют, ветер кронами деревьев шуршит, птички с ветки на веточку сигают. Лепота. Вот только в этой лепоте главное не пропустить того, кто тебе голову снесет. Не просто же так написано, что головы можешь лишиться. Идет Добр по сторонам зыркает, готовый чуть что щитом прикрыться, да рогатину вперед выставить. Он не отец, конечно, но с медведем как-нибудь да сдюжит. Только боялся парень не медведя. Мишки они в каждом лесу водятся, да только дорожных камней про них не ставят.

Долго так шел Добр и видит картину странную. На ветке сидит не то птица, не то баба. Смотришь на голову – вроде женская, а все остальное птичье. Пожалел парень, что лук со стрелами не прихватил. Рогатиной-то по птице не сподручно. Что ждать от этого существа, хлопец не знает, то ли про него на камне писано, то ли не про него. А кто знает? Те, кто голову буйную тут сложил? Так они уже не расскажут. И тут назревает вопрос: если те, кто сложил голову, об этом не расскажут, то кто надпись на камне сделал?

– Здравствуйте, – инстинктивно произнес Добр и встал перед птицей. Он не знал, что делать, и поэтому ждал первого хода от этого странного существа. Птица же, не замечавшая до сих пор прохожего, обратила на него внимание. Глаза существа сузились, а клюв чуть приоткрылся, и на просторы леса потекла очаровательная мелодия без слов. Она была чем-то странным, доселе неслышанным для Добра жанром. Совмещала в себе одновременно и птичье пение, и человеческое, но без четких слов. Улюлю, аля-ля и так далее. Песня была настолько очаровательной, что Добр заслушался. Он стоял и слушал пение, а ноги тяжелели и даже подламывались. И понятно, человек перенес тяжелую травму, прошел долгую дорогу, конечно же, устал. От таких мыслей путнику стало жалко себя, и он решил присесть. Но сидеть-то лучше опершись на дерево? Руки сняли со спины щит, положили на траву рядом, потом положили рядом рогатину. На душе стало хорошо и спокойно.

– И зачем куда-то идти, если тут так хорошо? – подумал Добр. – Сиди спокойно, слушай райское пение. Захочешь есть? Можно поохотиться. Дождь пойдет? Построю шалаш…

– Есть, сынок, в лесах наших птица такая, Сирином величают, – всплыла в памяти одна из баек отца. – И не птица это вовсе, а существо с телом птицы, а головой бабской. Сирин его зовут. Поет это существо великолепно, но вот в чем беда: кто слушает её, засыпает, даже не желая. Говорят, голоногие за морем таких птиц сиренами величают. Сама по себе это существо не страшно. Ну кому ещё мешал хороший сон? Да вот только рядом с ней всегда опасный и умный хищник ошивается. Только человек уснет под песню Сирина, так зверь его цап и скушает.

– А что же делать, батя, если все-таки уснул под эту песню?

– Собрать всю волю в кулак и заставить себя проснуться.

– Собрать волю в кулак и проснуться! – проговорил себе во сне Добр. И резким движением открыл глаза. Недалеко он увидел оскаленную морду приближающегося огромного волка.