Кирилл Леглер – Особняк (страница 5)

ЯЗЫК

«Отныне зови меня просто мистер морж или мистер осьминог» – говорит он мне. А у меня язык не поворачивается. Какой ты к черту мистер осьминог. Да и надо бы одно чего-нибудь выбрать.

РЫБКА

И вот я хотела бы, чтобы я была какой-нибудь маленькой малюсенькой минимальной рыбкой красноперкой какой-нибудь и пряталась в дальнем уголке или кармашке безобразной безбрежной кадушки, и чтобы ангел небесный забрал бы меня оттуда из этой кадушки прямиком куда-нибудь на белоснежное небо. Вот сразу на облако. Ну пожалуйста. А он и говорит «не так быстро Марфа Сергеевна».

Не так быстро. Не так быстро. Не так быстро.

ПРАЗДНИК

И вот одноглазая ключница говорит мне «я наконец-то выбралась из сортира, поздравь меня». По этому поводу в особняке произведен был особливо шумный и пышный праздник. И фейерверк был, и из маленькой пушечки вдоль коридора палили, после чего моя клетушка, где я обитаю, наполнилась зловонным дымом. Мои нежные уши до сих пор звенят, и я не очень-то соображаю, что происходит вокруг. И вот он ловит, ловит меня своими кривыми косолапыми ручищами, а я такая верткая и все верчусь, верчусь и не даюсь ему, а потом как бросилась по коридору и бежала до тех пор, пока одноглазая ключница не подкараулила меня и я попалась.

КРОНШТАДТ

И вот он говорит мне «Марфа Сергеевна, я отправляюсь в Кронштадт, чтобы испытать все прелести и опасности морского путешествия. Вы знаете, я не очень-то дружу с палубой, и при первом же удобном случае демонстрирую окружающим содержимое живота своего». А я говорю ему «Вячеслав Самсонович, голубчик, возьмите меня с собою, я не стесню вас, мне бы очень хотелось бы подышать морским воздухом». Я в каюте прикорну где-нибудь на рундучке. Свернусь там калачиком, улиточкой, булавкой или булочкой сдобной. А сама думаю, может мне удасться как-нибудь незаметно прошмыгнуть мимо него и кинуться в гостеприимные балтийские волны, чтобы доплыть до какой-нибудь прибрежной благополучной страны, чтобы хоть немного отдохнуть. От этого кошмара.

А он говорит мне: «Нет, голубушка, оставайтесь-ка лучше вы здесь. Кто знает, что у вас на уме. К тому же у вас сложилась устойчивая репутация смутьянки и дебоширки, и нам никак нельзя быть вместе на людях. Мало ли что».

И вот он напялил кое-как свою чудовищную треуголку и вышел на Тепловозную улицу, где бушевал и буйствовал холодный ливень. А я все думаю «ну и ладно, я хоть высплюсь». И вот я расположилась посреди комнаты, обитой красными обоями, и предполагаю возлечь, на тахту или просто так на пол, или на кровать какую-нибудь, а старая ключница стоит рядышком, в двух шагах, и не дает мне сомкнуть глаз и все время, все время дергает меня за руку. «Не спи, не спи, красавица». Господи, ну как здесь уснешь.

УЖАСНОЕ МЕСТО

Одноглазая ключница торчит рядом и тормошит и тревожит меня: «Не спи, не спи, помни про Фридлянд, красавица». Ну хорошо, хорошо. А я и не знаю, что там надобно помнить про Фридлянд, я там никогда не была, наверное, это какое-нибудь очень ужасное место.

ОТХОЖЕЕ МЕСТО

И вот старая ключница отлучилась в отхожее место и я думаю «вот счастье-то какое» закрыла глаза да так и заснула на месте. Как слониха какая-нибудь. Я сплю, а вокруг меня шуршат и шелестят суетливые и недолговечные существа.

УЖАС

«Под Фридляндом я командовала батареей – говорит мне одноглазая ключница – ты помнишь, красавица, какой там был ужас?» «Не помню, матушка» – пролепетала я. Честное слово. «Ну так я напомню» – процедила ключница и тянет ко мне свои щуплые руки, горячие, как кипяток. «Ну вот теперь-то я понимаю, какой там был ужас» – подумала я и лишилась чувств.

УТОПЛЕННИК

И вот он явился из-под Кронштадта, бледно-зеленый, как сама смерть. Вода бежала по нему холодными ручьями. Его чудовищная треуголка висела поверх его головы, словно грязная усопшая кошка. «Вячеслав Самсонович – говорю я ему – вы сами немного, так, самую капельку похожи на утопленника». «Так оно и есть – невесело усмехнулся он – Вы чрезвычайно наблюдательны, Марфа Сергеевна. Пушкин стихотворец видел меня, наблюдая из окошка – и написал по этому поводу стихи». Я просияла от счастья. «Ваша треуголка…» Ну что треуголка. «Марфа Сергеевна – говорит он – вы должны компенсировать все опасности и невзгоды моего путешествия». «Как я могу сделать это?» – пролепетала я. Такая вот дуреха. «Вы сами знаете» – ответил он. Я упала ему под ноги, а он плюхнулся сверху, тяжелый и мокрый, как ископаемый носорог. А я была как вешняя пушинка.

ТРЕУГОЛКА

И вот стал он передо мной выжимать и выкручивать свою треуголку, так что и на меня чуть-чуть пролилось. «Вся Тепловозная улица смеялась и потешалась надо мной – говорит он мне, поблескивая мокрыми воспаленными глазками – так что я этого им никогда не прощу». «Вы должны их простить, Вячеслав Самсонович – говорю я ему – здешние люди вообще необычайно добры». Умоляю. «Ну, я еще подумаю над этим» – пропыхтел он и набросился на меня, так что я и пикнуть не успела, потому что не было времени.

ШУТКА

«А где же подруга моя одноглазая ключница?» – спрашивает он. «Она утонула в кадушке» – отвечаю я. Он бросается к кадушке, переваливается и перевертывается через борт, словно неловкий кашалот – или тюлень – и начинает шарить по шершавому дну беспокойными руками. «Ведь это же моя невеста». Господи. Я и не знала. Невеста? Но там нет ничего, кроме пары грязных тарелок. «Где она?» – кричит он как ненормальный из кадушки. «Я пошутила – отвечаю – она удалилась в отхожее место». Три часа тому назад. «Тебе эта шутка дорого обойдется» – говорит он, вылезает из кадушки, грязный и страшный, словно голодный паук, а я трепещу перед ним, словно жалкая и бледная полевая мышь.

ВЫСТРЕЛ

И вот где-то далеко-далеко, за тридевять земель, ударила и бубухнула полуденная пушка, призывая всех ускорить земные и небесные дела свои, и эхо далекого выстрела допрыгало и доскакало аж до Тепловозной улицы, словно синий каучуковый мячик. «Что это значит, Вячеслав Самсонович?» – робко спросила я. «А то и значит – ответил он – что настало время всеобщей братской любви». И набросился на меня, словно одичавший сумасшедший бурундук. Вот уж не думала.

ВСЕЛЕННАЯ

«Государь говорит – промолвил он – что несмотря на невзгоды и катаклизмы, наша жизнь становится только лучше и лучше, светлее и ярче, день ото дня, час от часу. А ведь так оно и есть, иначе и быть не может». Я просияла. «Ах как прекрасно устроен божий мир!» – пролепетала я. Манная каша благоухала на столе, и все вокруг было прелестно. И я вроде бы чувствую, что сейчас прямо вот растаю от восторга, образовав на полу небольшую лужицу. «Молчи, Марфа Сергеевна – осадил он меня – тебе ли размышлять о потаенных механизмах и шестеренках нашей премудрой Вселенной!» Ну нет конечно. Куда уж мне. Я дуреха такая.

СОМНЕНИЕ

Когда я иду по длинным и темным коридорам, кто-то дергает меня за волосы и еще за платье. «Марфа Сергеевна, Марфа Сергеевна!» Я вздрагиваю. Никого. И вот я думаю кто бы это мог быть. Старая ключница вроде бы спит? Вячеслав Самсонович, благодетель мой, тоже вот, слава богу, посапывает. Хотя сейчас кто в чем может быть уверен.

ТЕНЬ

И вот я шастаю по пустынным и злым коридорам, словно заплутавшее привидение, а навстречу мне выныривает из боковой комнаты длинная и босоногая любопытная тень. «Кто вы такая?» – говорю. Молчит. «Признавайтесь!» «Я и есть Марфа Сергеевна – глаголет она – и ты станешь такою же, если задержишься здесь хотя бы на пару лишних минут». Я завопила от тоски и ужаса, белесая тень пропала и растаяла, а в дальней каморке закопошилась и проснулась одноглазая ключница и поспешила ко мне.

ОБЪЯТИЯ

«Не волнуйтесь – говорит он мне – на Тепловозной улице и не такое бывает!» Я расплакалась и упала в его объятия.

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ

«Я вернулся из Кронштадта живой и невредимый – говорит он мне, выжимая прямо передо мной внешнее и внутреннее платье – и от вас, Марфа Сергеевна, я жду скромного, но динамичного вознаграждения!» Я слегка опешила. «Нечто я вам медальку или орден навешу, Вячеслав Самсонович? Анну или Владимира? Или Железного орла? Это, как известно, прерогатива небожителей…» Да и нету у меня при себе никакой медальки. «Ну – засопел он тогда – подарите мне, Марфа Сергеевна, хотя бы один маленький поцелуй, совсем крохотный, пустяшный, если это, конечно, в ваших силах». А у меня и сил-то никаких нет. «Ну если только один…» – пролепетала я..........................................................

СВЕТОДИОДЫ

«Я плыл по бескрайнему, но хмурому Балтийскому морю – поведал мне Вячеслав Самсонович – где-то вдалеке уже угадывались величественные и сердитые очертания Кронштадта, нашей морской твердыни, я вышел на мокрую палубу и вкушал всей грудью прилипчивый и жирный пароходный дым, перемешанный с балтийским воздухом, молодые барышни окружили меня и стали восхищаться мною, я положил глаз на одну из них, самую аппетитную… как вдруг… как вдруг из набежавшей волны вынырнул изрядной величины водяной кольчатый червь и устремился на наш беззащитный корабль… барышни завизжали… вы бы слышали! Вы бы слышали, как они визжали, Марфа Сергеевна».

«Ах какой ужас – пропищала я – а что же было дальше?»

Вячеслав Самсонович насупился.

«Я не хотел вам говорить… Что ж, извольте. Тучи сгустились над нами. Капитан отчаянно вертел рулевое колесо, то вправо, то влево, но корабль был неуправляем. Господь оставил нас. «Вы уж как-нибудь сами» – сказал Он нам. Мы остались одни. «Вячеслав Самсонович – пророкотал морской червь, распахнув страшную вонючую пасть – помнишь ли ты меня?» Да я, господи, ничего не помню. Откуда мне знать и помнить какую-то морскую гусеницу? Барышни завизжали еще громче и прижались друг к другу, словно обреченные белые овечки, их лица пожелтели, потом позеленели, ну а я, повторяю, совершенно ничего не помню. Живот мой скрутило, как промокашку, и я кубарем скатился в трюм, где и просидел весь день меж ящиками с изюмом и светодиодами».