Кирилл Ковязин – Последняя воля Марии Гринн (страница 14)

– Вы говорите так, будто это не случайность. Мне или неловко, или жутко. Пока не решил. – Попытался пошутить Алан.

– Я говорю так, потому что это не случайность, – Кэтрин отложила газету, взяла следующую. – Ваша бабушка и Зак Браун знали, что делают. Они построили отель не для туристов. Они построили его для… – она замолчала, подбирая слово.

– Для машины, – закончил Алан.

– Для машины, – согласилась она.

Следующая статья была напечатана 17 ноября 1992 года, через пять лет после первой. Заголовок был крупнее, и рядом с текстом была фотография – лестница, проломленная посредине, и толстый мужчина, застрявший в дыре, с красным лицом, которое, казалось, вот-вот лопнет от смеха или от смущения.

– Это Энтони Хаммер, – сказал Алан, показывая на фотографию. – «Фут-Хаммер». Он проломил лестницу, когда поднимался к себе в номер. Говорят, после этого случая Зак и решил построить лифт.

– Какой лифт? – спросила Кэтрин.

– Тот, что соединяет два этажа и подвал. Но он не обычный. Он может двигаться не только вертикально, но и горизонтально – по рельсам, проложенным внутри стен.

Кэтрин посмотрела на него, и в её глазах появилось то выражение, которое Алан уже начинал узнавать – когда она соединяла точки, видела то, что другие не видят.

– Лифт, который движется горизонтально, – сказала она медленно. – Внутри стен. Куда он ведёт?

– Я не знаю, – признался Алан. – Я никогда им не пользовался. Никто из постояльцев им не пользуется. Только персонал.

– И Питер Шарк, – сказала Кэтрин.

– И Питер Шарк, – повторил Алан.

Они замолчали. В библиотеке было тихо – так тихо, что Алан слышал, как скрипит стул под Кэтрин, когда она меняет позу, как шуршат газеты, когда она переворачивает страницы. И за этой тишиной – другой звук, далёкий, ровный, похожий на дыхание.

Генератор. Или машина. Или что-то, что было под ними, в глубине отеля, в тех местах, куда не доходил свет.

– Нам нужно найти Питера, – сказала Кэтрин. – Он знает больше, чем говорит. И он единственный, кто может показать нам, как работает лифт.

– Сильвия сказала, что он не выходит из подвала уже два дня, – напомнил Алан.

– Значит, мы спустимся к нему. Сегодня.

Алан посмотрел на неё. В её лице не было страха – только решимость, которая пугала его больше, чем любой страх. Она была готова идти туда, куда он боялся идти сам. И она ждала, что он пойдёт с ней.

– Сегодня, – повторил он. – Хорошо. Но сначала нужно…

Он не договорил. В дверь библиотеки постучали – тихо, вежливо, два удара.

– Войдите, – сказал Алан.

Дверь открылась, и на пороге появилась девушка. Молодая, лет двадцати, с круглым лицом и светлыми волосами, собранными в тугой пучок. На ней была форменная одежда горничной – тёмно-синее платье, белый фартук, накрахмаленный до хруста. В руках она держала поднос с чайником, чашками и тарелкой печенья.

– Простите, что помешала, – сказала она, и голос у неё был тихий, с лёгкой дрожью. – Сильвия просила передать вам чай. И печенье. Свежее.

– Спасибо, – сказала Кэтрин, вставая. – Вы…

– Джоанн, – представилась девушка, входя в комнату и ставя поднос на край стола. – Джоанн Спирит. Я здесь… я горничная.

Она говорила сбивчиво, и Алан заметил, что её руки дрожат, когда она расставляет чашки. Не от холода – в библиотеке было тепло. От волнения. Или от страха.

– Вы одна сегодня? – спросил он, чтобы сказать что-то. – Обычно вы работаете с сестрой.

Джоанн подняла на него глаза, и в их голубизне Алан увидел что-то, что заставило его внутренне напрячься.

– Лиза сегодня не выходит, – сказала она тихо. – Она… она нездорова.

– Что с ней? – спросила Кэтрин, и в её голосе появилась та участливость, которая, казалось, была её второй натурой.

Джоанн помолчала, перебирая край фартука пальцами. Её ногти были коротко острижены, кожа на костяшках покраснела – то ли от работы, то ли от того, что она их тёрла, нервничая.

– Она спит, – наконец сказала Джоанн. – Уже второй день. Сильвия сказала, что это грипп, что сейчас все болеют. Но она не кашляет. Не чихает. Просто спит. И когда просыпается… она говорит странные вещи.

– Какие? – спросил Алан.

Джоанн посмотрела на него, и в её взгляде было что-то, от чего у Алана похолодело внутри. Не страх – нет, страх он видел и раньше. Это было другое. Это было знание. Знание того, что мир, в котором ты живёшь, не такой, каким кажется.

– Она говорит, что слышит музыку, – сказала Джоанн. – Из стен. Из пола. Из потолка. Говорит, что кто-то играет на колокольчиках. И что этот кто-то зовёт её. Вниз. В подвал.

Алан и Кэтрин переглянулись.

– Вы спускались в подвал? – спросила Кэтрин. – Недавно?

Джоанн покачала головой.

– Я туда не хожу. Там Питер. Он не любит, когда кто-то приходит. Говорит, что это его место. Его работа. Его…

Она замолчала, и Алан понял, что она не договорила. Не потому, что не знала, что сказать. Потому что боялась.

– Его что? – мягко спросил он.

Джоанн опустила глаза.

– Его отель, – сказала она. – Он говорит, что отель – это не здание. Это… живое. Что у него есть сердце. И что сердце нужно кормить.

В комнате стало тихо. Алан слышал, как скрипит стул под Кэтрин, как шуршат газеты, как где-то далеко, в глубине здания, гудит генератор. И за этим гулом – другой звук, высокий, чистый, похожий на звон колокольчика.

– Джоанн, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Вы знаете, где Питер? Мы хотим поговорить с ним.

Девушка подняла голову. Её лицо было бледным, и под глазами залегли тени, которые не появляются от одной бессонной ночи.

– Он в подвале, – сказала она. – Всегда в подвале. Но последние два дня… я не слышу его. Раньше я слышала, как он ходит, как гремит инструментами, как говорит сам с собой. А теперь тихо.

– Может быть, он уехал? – предположила Кэтрин.

– У него нет машины, – сказала Джоанн. – И он не выходил. Я спросила у сестры, у Лизы, но она… она не помнит. Она ничего не помнит со вчерашнего дня.

Алан встал, подошёл к окну. За стеклом был снег – мелкий, колючий, он летел почти горизонтально, гонимый ветром, который поднялся к полудню. Парковка перед отелем была пуста, только машина Мартина Кроу стояла в дальнем углу, серая, неприметная, с замёрзшими стёклами.

– Мы спустимся в подвал, – сказал он, оборачиваясь. – Сегодня вечером. Вы можете показать нам, где обычно находится Питер?

Джоанн посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Как будто она ждала этого – что кто-то придёт, спросит, предложит помощь.

– Я покажу, – сказала она. – Но только не сегодня. Сегодня… сегодня я не могу оставить Лизу. Она одна, а если проснётся, испугается.

– Завтра, – сказала Кэтрин. – Завтра мы спустимся вместе.

Джоанн кивнула, поправила фартук, который и так был безупречен, и направилась к выходу. У двери она остановилась, обернулась.

– Будьте осторожны, – сказала она. – В подвале… там что-то не так. Я не знаю, что. Но что-то изменилось. В воздухе. В запахах. В… – она запнулась, – в тишине.

Она вышла, и дверь за ней закрылась мягко, без стука. Алан и Кэтрин остались одни среди стеллажей, газет и фотографий, на которых улыбалась женщина, знавшая больше, чем должна была знать.

– Вы верите ей? – спросила Кэтрин.

– Верю, – сказал Алан. – Она не умеет лгать. Это видно.

– И вы думаете, что Питер…

– Я думаю, что мы должны спуститься в подвал. Сегодня. Не завтра. Сегодня.

Кэтрин посмотрела на него, и в её глазах не было удивления. Только согласие.

– Хорошо, – сказала она. – Сегодня. Когда все лягут спать.

Она взяла фотографию, на которой были Мария и Зак, и повертела её в руках.