Кирилл Клеванский – Матабар IX (страница 18)

Тесс и остальные немногочисленные гости праздника собрались в том же зале, где только недавно Арди ждал у алтаря свою тогда еще невесту, а теперь жену. И вот он снова в келье священника, если так можно было назвать вполне себе светский кабинет.

– Вас что-то смущает, Ард? – Худой, с волосами цвета ржи, открытым взглядом и чуть скошенным на сторону подбородком, он все так же вызывал у юноши смешанные чувства.

– Я не верю в Светлоликого, – честно ответил Ардан.

– Как, надо полагать, и в Спящих Духов, – заметил священник.

Он говорил спокойно и ровно. Не поучительно и не наставительно. Скорее как старый знакомый и хороший приятель, с которым порой приятно даже просто помолчать.

Ардан промолчал. Ему казалось неправильным вслух сознаваться в том, что он не разделял убеждений и касательно Спящих Духов тоже.

– Тогда воспринимайте этот обряд как дань уважения и проявление любви к своим друзьям и их ребенку, – так же спокойно добавил священник.

– Но Борис и Елена воцерковленные. Для них это важно.

Священник кивнул.

– Но тогда я буду лицемерить, – настаивал Ардан.

– Лицемерить… в чем, Ард?

– В том, что я, не веря в их бога, буду приводить ребенка к свету.

Священник достал леденец, едва ли не такой же, как у Полковника, и закинул за щеку.

– И в чем здесь лицемерие?

– В том… в том… – Ардан не мог подобрать нужных слов. – В том, что я так чувствую.

Священник улыбнулся. Как-то совсем иначе, чем улыбаются другие люди. Так, будто он знал и видел больше, чем сможет узнать и увидеть Ардан за всю свою жизнь.

– Позвольте спросить, Ард, разве вы не любите своих друзей?

– Я… я… – Ардан запнулся и покачал головой. – Любовь – это сложное слово, господин…

– Обычно меня зовут «святой отец».

– У меня есть отец, – не без лишней грубости отрезал Ардан, после чего тихо добавил: – Был отец… и я не могу сказать, что он святой. Даже не рядом…

– Тогда можно просто Георгий, – ответил священник так, словно ничего только что не произошло. – В чем же здесь лицемерие, Ард, если вы испытываете к своим друзьям чувство со сложным словом «любовь» и, возможно, будете испытывать точно такое же к их ребенку. А этого вполне достаточно, чтобы привести к Свету.

– В который я не верю?

– Это неважно, – пожал плечами священник по имени Георгий.

– Неважно, есть вера или нет? – удивился Ардан.

– Порой важно, – кивнул Георгий, а Арди показалось, что у него сейчас голова взорвется от противоречий. – Для разных искр Света, душ, творений Светлоликого, называйте как хотите, по-разному. Кто-то проявляется верой. Другие иначе. И порой не надо верить в Свет, чтобы своими делами прокладывать и укреплять его пути.

Ардан нахмурился.

– Я не понимаю, господин Георгий…

– Если признаться, я, Ард, порой тоже ничего не понимаю, – развел руками священник. – В такие моменты мне помогает вера.

– Но вы только что… – начал было Ардан и замолчал. – Сплошные противоречия.

– Все так, – легко согласился священник и, с хрустом откусив часть леденца, подмигнул Арду. – Пойдемте? Не будем заставлять праздник ждать.

Они вышли в зал вместе – священник впереди, Ардан на полшага позади. Молчание крохотной церкви обняло их обоих, как обнимает старый дом, в который возвращаешься после долгого отсутствия. Свет падал через узкие витражные окна, рисуя на каменном полу цветные пятна – золотые, синие, алые, а пылинки кружились в этих лучах крошечными парами, исполняющими свой бесконечный, безмолвный танец.

Они все были здесь.

Тесс стояла у первого ряда скамей и держала в руках букет – небольшой, из белых ландышей, перевязанных простой лентой. Она посмотрела на Арда и улыбнулась ему той самой улыбкой, от которой внутри что-то замирало.

Рядом с ней, опираясь на костыль и глупо, широко, по-орочьи улыбаясь, стоял Аркар. Его левая рука висела на перевязи, из-под расстегнутой жилетки, надетой прямо на бинты, торчал край марлевой повязки, а на лице, поверх старых шрамов, красовались свежие – розовые, еще не до конца затянувшиеся полоски, которые придавали его и без того не самой утонченной физиономии вид изрядно потрепанного жизнью… бандита. Нового главу Орочьих Пиджаков лишь недавно выписали из госпиталя, и доктора, скорее всего, не одобрили бы его присутствие здесь, но Аркар, как и всегда, считал, что мнение докторов – это одно, а мнение Аркара – совсем другое.

Бажен стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы безупречно сидящего костюма, и разглядывал витражи с выражением человека, который оценивает недвижимость. Будто рассчитывал, сможет ли приобрести такие для их аптеки. Он заметил Арда, подмигнул и чуть приподнял подбородок – мол, давай, ковбой, не подведи.

И, разумеется, Борис с Еленой.

Борис – в черном костюме, который был ему чуть великоват в плечах, отчего он выглядел моложе и как-то беззащитнее, чем обычно. Он нервно теребил запонку на левом манжете и улыбался так, будто не знал, куда девать избыток счастья, распиравшего его изнутри. А рядом с ним стояла Елена.

И больше никого.

Вся их странная компания, порой напоминающая не менее странную семью, где полуорк-бандит и юрист-ловелас каким-то образом оказались за одним столом с дознавателем Черного Дома и его женой-певицей. Вся их нелепая, невозможная, ни в какие рамки не вписывающаяся семья, выбранная не кровью, а собственными решениями, – была здесь.

Ах да, не только они.

Елена держала на руках маленький сверток из теплого одеяла и мягких покрывал, и этот сверток являлся самым важным человеком в комнате, хотя весил, наверное, не больше мешка с мукой.

Священник Георгий, не торопясь, прошел к алтарю, где стоял деревянный ларец – старый, потемневший от времени, с резными узорами на стенках, изображавшими пламя. Он открыл крышку и, достав из складок рясы длинную спичку, чиркнул ею о коробок. Огонек вспыхнул, затрепетал и мягко спустился на фитиль свечи, которую Георгий поспешно поместил внутрь ларца. Пламя задрожало теплым лепестком.

Ардан подошел к Елене. Она выглядела усталой – осунувшейся, с темными мешками под глазами, с потрескавшимися губами, с волосами, собранными в наспех скрученный узел. Будущая ученая похудела, и ее скулы, которые раньше были мягкими и округлыми, теперь проступали под кожей резче и четче прежнего. Но при этом она была счастлива – счастлива так, как может быть счастлива только мать, которая не спит неделями, забывает есть и не помнит, когда в последний раз смотрела в зеркало, и при этом каждую секунду чувствует себя самым радостным человеком на земле.

Елена посмотрела на Арда, кивнула и протянула ему сверток.

Он принял его, и мир вокруг изменился.

Сверток казался таким легким… Таким легким, что Ард на мгновение испугался. Ему показалось, словно внутри ничего нет; будто одеяла и покрывала пусты; как если бы кто-то пошутил, и сейчас все рассмеются, и окажется, что ребенка-то здесь и нет вовсе. Но потом он почувствовал тепло. Такое крохотное, очень мягкое и невероятно живое тепло, исходившее из глубины ткани. Оно казалось таким настоящим, таким неподдельным, что у Арда перехватило горло.

Он никогда в жизни не держал ничего настолько хрупкого.

Он нес сверток к алтарю медленно, осторожно, бережно, как нес бы сосуд из тончайшего стекла по краю обрыва. Каждый шаг он выверял точнее любой формулы, каждое движение рук контролировал отчетливее собственной Лей, и ему казалось, что любое неосторожное колыхание может разбить то, что он сейчас держал.

Хотя разумом он понимал, что дети не бьются, что они крепче, чем кажутся, что… Но разум молчал, а с Ардом говорило что-то другое – что-то древнее, глубокое, то самое, что заставляет каждого, кто берет на руки новорожденного, вдруг перестать дышать.

Он посмотрел на ее лицо.

Девочка спала. Маленькая Агнесс, дочь Бориса и Елены, спала так безмятежно, как спят только те, кто еще не знает, что мир бывает страшным не только во снах. Пухлые щечки, розовые и гладкие, лежали на конверте из простыней, и сама она мило посапывала, морща крошечный нос-пуговку. Ее ресницы – темные, густые, непропорционально длинные для такого маленького лица – чуть подрагивали, и Ард подумал, что ей, может быть, снится что-то хорошее. Что-то такое, чего взрослые уже не умеют видеть в своих таких сложных и запутанных снах.

Совсем маленькая. Абсолютно невесомая. И в то же время самое ценное, что Арди когда-либо держал в руках. Не гримуар, не накопители стоимостью в тысячу эксов, не отцовский нож, не древние свитки и книги Атта'нха… Ребенок. Живой и теплый.

Он слышал, как билось ее сердечко – миниатюрное, размером с пирожок, частое-частое, как стук маленького молоточка по столь же маленькой наковальне. И этот стук казался юноше самым громким звуком во всей церкви.

Священник Георгий встал у ларца и посмотрел на Арда. Спокойно, без торжественности, без того елейного выражения, которое Ард видел на лицах других священников и которое всегда вызывало в нем смутное раздражение. Георгий смотрел так, как смотрит друг, который понимает, что тебе трудно, и не собирается делать вид, что это не так.

– Повторяйте за мной, Ард, – тихо сказал он.

И Ардан повторял. Слова молитвы, порой длинные, иногда витиеватые, рожденные раньше Империи, текли из его губ, а он не мог их запомнить. Если честно, то он и вовсе не слышал собственного голоса. Не видел ни стен, ни витражей, ни пылинок в солнечных лучах.