Автомобиль, впрочем, Келли починил к следующему утру, потому что он действительно умеет чинить все на свете, просто иногда ему требуется несколько попыток и одно ведро воды от испуганного садовника.
А теперь, Арди, я должна рассказать тебе про Эрти еще кое-что, и я прошу тебя не волноваться раньше времени.
Доктора восторгаются его прогрессом, и это не преувеличение – именно так сказал главный врач, когда мы были на последнем осмотре. Эрти почти не требуются лекарства, и капельницы, которые еще полгода назад ставили ему трижды в неделю, теперь назначают лишь раз в две недели, и то скорее для контроля, чем по необходимости. Его тело справляется, Арди, и я каждый день благодарю Вечных Ангелов за это, хотя знаю, что благодарить следует ученых.
Но есть и другое. Эрти становится очень сильно похож на Гектора. Во всем. В том, как он ходит – широко, уверенно, чуть вразвалку, будто земля под ним принадлежит ему и только ему. В том, как он смотрит на людей – прямо, без стеснения, с тем спокойным вызовом, который раньше неизменно присутствовал в глазах твоего отца. В том, как он молчит – подолгу, глубоко, а потом вдруг говорит что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание, потому что я слышу в его словах голос человека, которого больше нет.
Недавно Эрти попал в управу шерифа.
Не волнуйся, прошу тебя, – с ним все в порядке, и он не пострадал, и никаких серьезных последствий не было. Но вот что произошло: на улице, средь бела дня, четверо мерзавцев пытались ограбить девочку лет десяти, которая шла из лавки с корзинкой. Эрти увидел это, и… ну, ты знаешь своего брата. Он не стал звать на помощь, не стал кричать, не стал бежать за стражником. Он подошел к ним и, по его собственным словам, "попросил отойти от ребенка". Они, разумеется, не отошли. И тогда Эрти сломал каждому из четверых ногу.
Каждому.
Из четверых.
Я не знаю, Арди, радоваться ли мне мужеству и доблести моего младшего сына или переживать за вспыльчивость и ту определенную жестокость, которая досталась ему от отца. Потому что Гектор, которого знаем мы с тобой, а не тот, который… Наш с тобой Гектор тоже всегда защищал тех, кто слабее, и тоже никогда не знал меры, и в этом была его сила и его беда одновременно.
Келли поговорил с Эрти после того, как мы забрали его из управы. Эрти пообещал, что в следующий раз обойдется без членовредительства. Но я видела его глаза, когда он это говорил, и я подозреваю, что это было не очень… не самое честное обещание, Арди. Совсем не очень. Или совсем не самое.
Прости, сбиваюсь…
Порой к нам заходит Анна.
Она приносит пирожки, которые печет по рецепту своей свекрови. Мы сидим на веранде, пьем чай и разговариваем о пустяках – о погоде, о ценах на муку, о том, что жимолость Нила разрослась так, что скоро перелезет через забор к соседям. Но я замечаю, Арди, что Анна всегда приходит одна. Без мужа. Раньше он частенько навещал нас вместе с ней, и он казался всегда рад забежать к нам на пару минут, но теперь… теперь только Анна, с пирожками и с улыбкой, которая иногда выглядит чуть более старательной, чем должна бы выглядеть настоящая улыбка. Я не знаю, что между ними произошло, и я не лезу в чужие души, потому что научилась за свою жизнь одному важному правилу – чужие двери открываются только изнутри, и стучаться в них снаружи бесполезно и даже жестоко.
Анна родила ребенка, Арди.
Мальчика.
Веселого, рыжеволосого мальчугана, который смеется так заразительно, что даже Эрти, когда берет его на руки, не может удержаться от улыбки. Мальчика зовут Томас, и он совсем не похож на своего отца, Перси (кроме волос), но очень похож на Анну, и это, наверное, к лучшему.
Мы с Анной иногда шутим, что породнимся через детей. Потому что у меня тоже радость, Арди.
У меня тоже…
Я родила девочку.
Ее назвали Этилли, в честь матери Келли, и она такая маленькая, такая тихая, такая теплая, что когда я держу ее на руках и она засыпает, прижавшись щекой к моему плечу, я забываю обо всем. О тревогах, об обидах, о расстояниях. Она пахнет молоком и чем-то еще, чем-то, чем пахнут только новорожденные дети, – тем сладким, едва уловимым запахом, который невозможно описать словами, но который каждая мать узнает в темноте, с закрытыми глазами, среди тысячи других.
Ты тоже так пах.
И Эрти.
И Кена.
Я очень жду, когда летом вы с Тесс нас навестите. Келли уже расчистил гостевую комнату, и Кена слепила из глины вазу для цветов, которую поставила на подоконник специально для вас (ваза, правда, немного кривая, но Кена говорит, что это "авторский стиль", и я не стала спорить). Я хочу обнять тебя, Арди. Хочу увидеть Тесс. Хочу, чтобы она подержала Этилли на руках. Хочу испечь вам черничный пирог.
Я часто смотрю на восток, Арди.
Стою на веранде, когда вечер мягчеет и солнце уходит за крыши, и смотрю туда, где за холмами, за полями, за сотнями километров дорог и рек стоит столица, в которой живет мой сын.
А затем я поворачиваюсь на север.
И порой, когда ветер дует с той стороны, мне кажется, что я слышу шуршание. Тихое, далекое, как шепот, который несет по воздуху кто-то невидимый. Шуршание крон Алькадских лесов. Тех самых деревьев, под которыми ты вырос, но под которыми Эрти так не учился лазить по стволам, а потом не падал и не плакал, и я не прижимала его к себе и не дула на разбитые коленки.
Я слышу это шуршание, Арди, и оно похоже на мелодию, странную песню о том, чего так и не произошло. Листья шелестят друг о друга – сухо и нежно, как страницы старых книг, которые так берег твой прадедушка. И в этом шелесте мне слышится ручей. Наш ручей, тот, что бежал через поляну, где мы жили, где я развешивала белье между двумя березами, а ты сидел на камне и смотрел, как вода перебирает камешки на дне.
Я скучаю по той поляне, Арди.
Не по дому, нет – дом можно построить где угодно, и мы построили. Я скучаю по тому чувству, которое было там. По тому, как пахла земля после дождя. По тому, как звучала наша кухня. По тому, как мир, огромный и страшный, не мог до нас дотянуться, потому что…
Но то было давно, и мы выросли из той поляны, как вырастают из детской одежды. Теперь у нас другой дом, другой сад и другой садовник, который спорит со мной о душе розовых кустов.
И это тоже хорошо, Арди.
Это тоже жизнь.
Я люблю тебя, мой мальчик.
Я люблю тебя так, как умею, а умею я, наверное, не так уж и много, но все, что умею, – твое. Бывай почаще на солнце и на свету. Стерегись тьмы, мой маленький, добрый мальчик.
Ешь нормально, а не тот ужас, который ты называешь "перекусом на ходу". Прислушивайся к своей жене, потому что Тесс – мудрая женщина. И помни, что где бы ты ни был, что бы ни делал, как бы далеко ни забрался – на этой веранде, в этом доме, в этом саду с кривыми вазами и мокрыми автомобилями, всегда горит свет.
Как он горит и в доме на берегу извилистого горного ручья.
И он горит для тебя.
Твоя мама».
Ардан долго сидел за столом, держа письмо в руках. Какао уже давно превратилось в мутную коричневую ледышку.
За окном шел дождь.
Весенний, теплый, стучащий по карнизу мелкой частой дробью, похожей на аплодисменты далекой, невидимой публики.
Юноша сложил письмо, убрал его обратно в конверт и положил рядом с гримуаром. Потом достал из ящика стола чистый лист бумаги, перо и чернильницу.
Арди обмакнул железное перо в густую черную массу. Порой он задумывался о том, чтобы купить новую ручку с золотым пером, но затем вспоминал, что куда чаще пользовался карандашами.
«Дорогой Эрти…»
Арди остановился. Он посмотрел на слова, кажущиеся немного равнодушными или же наоборот – надменными.
Зачеркнул «дорогой», потому что Эрти наверняка скривится от такого обращения. Затем и вовсе скомкал лист, выкинул в урну и достал новый.
«Эрти. Привет. Мне рассказали про грабителей. Четыре ноги – это, конечно, перебор, но…»
Ард улыбнулся, макнул перо в чернила и продолжил писать. За окном шелестел дождь, и в этом шелесте, если прислушаться, можно было расслышать что-то похожее на шуршание далеких Алькадских крон.
– Мне кажется, или ты боишься? – подмигнула Тесс, поправляя галстук на шее Арда.
– До ужаса, дорогая, – подтвердил Арди.
Тесс не стала ничего говорить, а просто еще раз поправила узел. Арди стоял в строгом черном костюме с яркой белой сорочкой. А Тесс, наоборот, в белоснежном легком платье и с черным поясом на талии.
По традиции церкви Светлоликого, на подобные праздники можно было надевать лишь черное и белое. Как символ вечной победы Света над Тьмой.
Что именно за праздник?
Сегодня, за сутки перед отбытием в экспедицию-командировку на север, Арди должен был выполнить свое обещание перед Борисом и Еленой. Он должен был стать духовником маленькой Агнесс, дочери его друзей. Он должен был «искупать ее в огне» и тем самым «привести к Свету».
Вместе с Тесс они спустились вниз, обменялись парой приятных слов с консьержем и сели в автомобиль. «Деркс» ухнул, затрещал и поехал по каналу Маркова в сторону небольшой церкви, где они отпраздновали уже две свадьбы – их с Тесс и Дина с Пламеной, а теперь Арди должен был стать духовником человеческого ребенка.
Как-то и сам не заметив, Ардан очнулся от своих мыслей уже только в компании священника. Он даже не сразу понял, как, в тишине, под аккомпанемент одного лишь мотора, проделал получасовой путь, при этом ни разу не заглохнув.
