Кирилл Кащеев – Князь мертвецов (страница 9)

Все знавшие ее, говорили, что Эсфирь Фарбер была неглупа, и для своего низкого положения неплохо образована. Если фабричную работницу, лавочницу и парочку мазуриков удовлетворила смерть задравшего их медведя и его цыгана-поводыря, то Фире нужно было истинное возмездие. Настоящий виновник. А потому она ждала. Тихо, терпеливо, и впрямь совершенно не беспокоя Митю, лишь иногда мелькая в отдалении, видно, чтоб убедиться, что тот ничего не забыл, и от решения рано или поздно добраться до господ Лаппо-Данилевских не отказался.

С трудом подавив желание кивнуть призрачной девушке как старой знакомой, Митя шагнул за Урусовым. Небрежно составленный у ворот штабель щетинящихся ржавыми гвоздями деревянных ящиков с едва слышным скрипом качнулся и принялся медленно крениться, норовя обрушиться Мите на голову. Митя стремительно проскочил мимо, груда ящиков замерла и застыла в хлипком равновесии. Будто передумала падать.

Насколько щегольским был передний фасад «Дома модъ», настолько задняя его сторона оказалась запущенной и неухоженной. Урусов с явным усилием потянул на себя облупившуюся дверь. Пронзительно, до зуда в зубах, заскрипели несмазанные петли, под облезлой краской тускло блеснул металл. Митя придержал дверь, с удивлением разглядывая сложный германский замок, обернулся, новым взглядом оценивая захламленный двор. А ведь если ночью идти, в темноте, до этой двери почти невозможно добраться не покалечившись, и уж вовсе невозможно – не наделав шуму.

На крыше нужника невидимый для остальных призрак приветливо помахал ему зонтиком, Митя хмыкнул и нырнул в сумрак коридора. Дверь за ним с душераздирающим скрипом захлопнулась и в коридоре воцарилась почти полная темнота. Темнота пахла. Знакомыми ароматами ателье: шерсть, раскаленный утюг и мел, сквозь которые тянуло приглушенными, но все ощутимым запахами старой лежалой одежды и пота.

Митя моргнул, в очередной раз поблагодарив особенность своего зрения. Если бы не умение видеть в темноте, он бы непременно врезался в составленные у стены стулья или груду ветоши на себя завалил! В отличии от ящиков с торчащими гвоздями - не смертельно, но весьма неловко. И неприятно.

- Кто там ходит? Кто бы не ходил - ходите сюда или, ходите отсюда, а не стойте там столбами!

— Это мы, Исакыч! - возвысил голос Урусов.

- Мы? - хмыкнули в ответ. - Ой вэй, как же много вы про себя сказали, уважаемые «мы»! Прям даже неловко спрашивать - а вы, собственно, какие-такие «мы» будете? Мы, Александр III, кровью Даждьбожей император?

- Господин Альшванг, не забывайтесь! - голос Урусова стал предельно строгим.

- Ах, вот это какие «мы»! - возрадовались в темноте. - Его благородие полицейский княжич.

В темноте коридора снова заскрипели петли, и отворившаяся на другом конце коридора дверь впустила внутрь немного дневного света. Урусов уверенно направился туда.

За дверью оказалась портновская мастерская с безголовым манекеном на железной ноге, и заваленным обрезками тканей столом. На дорогие ателье на Невском, к которым привык Митя, и даже на претендующий на венский шик «Домъ модъ», она не походила совершенно. Здесь обретался самый что ни на есть дешевый портной, из тех, кому и шить-то редко приходится - всё больше перешивать. Подаренное дородной барыней платье обуживать для тощей горничной, поношенные юбки выворачивать уцелевшей изнанкой наружу, перелицовывать гимназическую форму старших братьев для младших, дедовские штаны - для внуков, удлинять подолы платьев подросшим барышням, и надставлять рукава сюртуков вытянувшимся за лето сынкам небогатых семейств. А еще - перешивать для желающих выглядеть «по-барски» приказчиков украденные гостиничными ворами жилеты и сорочки постояльцев.

- ... разом с его высокоблагородием полицейским сынком! - раздался уже знакомый ехидный голос. - Тем самым, который у нас в нужнике труп сыскал!

На узкой колченогой кушетке под окном, кренделем свернув ноги, восседал типичный еврей-портной. Настолько еврей и настолько портной, что казался не живым человеком, а скорее персонажем из новомодной пьески. Черная потертая жилетка была напялена поверх застиранной до серости рубахи, а босые и изрядно грязные ступни торчали из обвислых штанин. Длинная и острая, как мокрый хвост дворняги, борода была воинственно задрана, сдвинутые на нос очки грозно поблескивали, а серые выцветшие глаза смотрели с морщинистого лица настороженно и неожиданно жестко.

«Такими тазами в прицел хорошо глядеть!» - мелькнуло в голове у Мити.

- Здравствуйте, Яков Исакыч! - не обращая внимания на издевательские титулования, поздоровался Урусов - на губах его играла улыбка.

Старый портной посмотрел на Урусова сквозь очки, потом поверх них – и возмутился:

- Какое здоровье у старого больного еврея? «Руки не держат», —он протянул перед собой широкие, как лопата, лапищи.

Такими грести хорошо. Или шеи сворачивать.

- ... ноги не ходят. - он резко выбросил вперед ногу. - И глаза не видят совсем! – и видно, в подтверждение своих слов, поднял очки на лоб. - Так шо и вам, паны ясные, доброго здоровьичка, как мне! - заключил он.

Пожелание после всего сказанного звучало двусмысленно.

- Что с нашей просьбой, Яков Исакыч? - Урусов оставался невозмутим.

- Ну, шо вам сказать, так шоб хотя бы не совсем соврать, - старик начал подниматься с кушетки - неспешно и как-то угрожающе. Будто разворачивалась большая королевская кобра. Воздвигся едва не под потолок своей каморки, развернул широкие плечи... и тут же ссутулился, втянул голову и тяжело припадая на ногу, похромал к трухлявому шкафу с отвисшей створкой. Добыл оттуда изрядный сверток и натужно поволок его к портновскому столу.

У Мити язык чесался сказать, что старик перепутал ноги - на пути к шкафу он хромал на другую. Но старый портной бросил на него быстрый ехидный взгляд, Митя сжал губы в нитку и промолчал. Старик хмыкнул - непонятно, разочарованно или одобрительно - и принялся разворачивать сверток. Беспомощно и нежно, как рука спящей девушки, свесился белоснежный рукав сорочки. Митя нервно сглотнул.

- Поглядел я то, шо вы мне принесли, паны ясные, и скажу вам, шо в вашем Петербурху таки умеют шить. А у нас тут-таки умеют пороть. - Он поднял на вытянутых руках изрезанную в бахрому спинку любимого Митиного жилета. – Не скажете, юноша, кто это у нас такой справжний казак, шо лучше за любого портного весь ваш гардероб перепорол, правда, немножко мимо швов? - он выразительно потряс лохмотьями.

- В обмен, - сквозь зубы процедил Митя. Заткнуть бы этого остроумца, и не важно, словом или кулаком, но... У него в заложниках даже не Митин гардероб, а надежда! Последние ее проблески! - Вы мне тоже что-нибудь интересное расскажете. По моему выбору.

Старый портной вернул очки на нос и посмотрел на Митю еще раз. Перевел взгляд на Урусова и укоризненно покачал головой:

- А говорили - из благородных, а так поглядишь - будто из сапожников! На ходу подметки режет!

К напоминаниям о дедушке-городовом Митя уже если не привык, то хотя бы притерпелся, но сапожник?

- На ходу подметки режут вовсе не сапожники, им это без надобности.

- О как! Тогда принимайте работу, паныч-полицейский сынок! - он решительно распотрошил сверток. - Шо сказать... Сорочек у вас было - как на дворовом кобеле блох.

Митя только моргнул - сорочек у него, конечно, было много, он на них половину своего содержания тратил. Но сравнивать сорочки от лучших столичных портных - с блохами?

- Спас я три, и пусть мне хоть сам императорский портной харкнет в очи, если думает, шо справился бы лучше! - и старик принялся выкладывать на столе три и впрямь целые сорочки - одну за другой. И застыл рядом, как в почетном карауле.

Митя шагнул ближе - сердце его гулко билось. Протянул руку - ему потребовалась вся сила воли, чтобы пальцы не дрожали! - и вывернул воротник сорочки, вглядываясь в шов. Посмотрел... не поверил глазам. Принялся лихорадочно перебирать ткань, разглядывая боковые швы, ухватился за манжеты... И поднял на старика полные ужаса глаза.

- Вы что? - умирающим голосом спросил он. - На сорочку от «Калина» поставили ворот и манжеты сорочки от «Генри»?

- Тю! И шо? - удивился старик.

- Но... Это же «Калин»! - Митя потряс полой сорочки. - А это - «Генри»! – он схватился за манжет.

- Теперича это старый Яшка Альшванг! А калины-малины или генри-шменри – то Яшке без разницы! Хотите - берите, шо получилось, не хотите - валите, откуда пришли! - он швырнул сорочку на кучу вещей, сунул руки в карманы и принялся покачиваться с носка на пятку, всем своим видом изображая безразличие.

- Берем, Исакыч, берем... По-моему, очень даже недурно выглядит. Ну что вы, право-слово, Митенька! Будто никогда башку от одного кадавра³ к другому не приставляли!

- Никогда не делал кадавров. - с достоинством объявил тот. Действительно, не делал, только наблюдал как кузены-Моранычи их из разрозненных кусков тел собирали. - И сорочки - не кадавры!

Хотя эти, наверное, все-таки немножко кадавры. Митя уныло оглядел все три.

- Уж не знаю, жилетки показывать, или не надо? Вдруг ясному панычу они тоже не зандравятся?

- Исакыч, не набивай цену - показывай!

- Ну глядите - может, вам нитки не такие или пуговицы не те, а только сделал, что мог! - Исакыч снова запустил руки в сверток. — Вот шо надо было делать с жилеткой, а? Целая же, как есть целая, а вид такой, будто вы, паныч, в ней в Днепре тонули! - он просунул пальцы сквозь проймы и распялил на вытянутых руках последний бабушкин подарок - жилет с вышивкой.