Кирилл Кащеев – Князь мертвецов-2 (страница 46)

Митя подумал — и убрал топор от горла Алешки.

Скалясь, как озлобленная крыса, Алешка вскочил, отпрыгнул назад, отступая за спину отца… и торжествующе ухмыльнулся:

— Возомнили о себе невесть что? Как бы не так! Будете делать, что вам скажут!

— Алексей! Помолчи… Вы тоже будете молчать, Дмитрий. — придавил голосом Лаппо-Данилевский. — И батюшке вашему объясните, чем может для него обернуться излишняя настойчивость в расследовании этого дела. А теперь — прочь с дороги! — он махнул рукой, будто смахивал соринку.

— Не торопитесь так, Иван Яковлевич… — задумчиво проговорил Митя. — Все равно я в вашей паро-телеге шланг от парового котла выдернул… Не думал, что мы с вами договариваться станем… — теперь уже Митя криво улыбнулся. — Да, раз уж мы с вами так мило беседуем… Уж не сочтите за труд, Алексей, меня давно мучает вопрос… Это же вы каким-то образом оставили следы медведя на месте убийства Эсфирь Фарбер? Чтобы навести подозрения на младшего Потапенко?

— Вот и видно, что как не пыжься, а вы всего лишь парвеню[1]! Иначе вас бы не беспокоила ни грязная жидовка, ни это животное, ее любовник!

— Алексей, я велел тебе молчать! Просто ничего не отвечай…

— Если он не ответит, разговора не будет. — хмыкнул Митя. — Я не сомневаюсь, что он это сделал. Меня, знаете ли, интересует — как? Не могли же вы таскать за собой некую печать… штамп… в форме медвежьей лапы? Из дерева или металла? Куда бы вы ее прятали — в панталоны?

— Представьте себе! — расхохотался Алешка. — Да! Не сообразили? Впрочем, куда вам… Эту самую печать не обязательно делать ни из дерева, ни из металла… хватит обыкновенного меха с нашитыми когтями! Достаточно пары мгновений, бросить ее на землю и придавить подошвами. И эти мгновения у меня были, пока вы в погоню кинулись, а остальные в доме квохтали да метались, как куры!

— Оригинально. — покивал головой Митя. — Даже — талантливо… Что ж, для таких талантливых господ у меня есть особое предложение. Вы поедете туда… — он махнул рукой и Лаппо-Данилевский настороженно спросил:

— И что — там?

— Мужской монастырь. Половину оставшегося после выплаты долгов состояния передадите городу, на восстановление, половину, так и быть, монастырю, чтоб вас приняли. И проживете там всю свою жизнь, оба. Труд. Молитва. Покаяние. Можете даже не каяться искренне — ваши отношения с Богом Людским и Сыном Человеческим суть ваше и его дело. Главное, чтоб вы никогда этот монастырь не покидали: ни вы, ни ваш сын. И пока вы там, я и мой отец ни делом, ни словом не коснемся вас.

Алешка расхохотался. Иван Яковлевич настороженно поглядел на Митю и напряженно спросил:

— А если нет?

— Нет так нет. — легко согласился Митя и шагнул в сторону, давая понять, что не собирается перекрывать им дорогу. — Ступайте себе… с Богом и Предками… Куда хотите. И делайте, что пожелаете. И пусть все, совершенное вами, падет на ваши головы.

— Какой-то подвох? — еще больше насторожился Лаппо-Данилевский.

— Безусловно. — снова согласился Митя. — Но выбор у вас есть. Или туда… — он махнул на улицу, уводящую к монастырю. — Или обратно… — показал в ту сторону, откуда прибежали Лаппо-Данилевские. — Или сюда… — и кивнул на улицу, ведущую мимо несчастного «Дома модъ» к припрятанной паро-телеге.

Лаппо-Данилевские, отец и сын, переглянулись.

— Я не хочу! Я не буду хоронить себя заживо в монастыре, потому что… так велел возомнивший о себе ублюдок! Еще и имущество отдай! — возмутился Алешка.

Иван Яковлевич мгновение подумал. Бросил настороженный взгляд на Митю… на сына… еще подумал… и медленно, как подбирающийся к сметане кот, двинулся в освобождённый Митей проход. К припрятанной в закрытом дворике паро-телеге.

Митя не шевельнулся.

Лаппо-Данилевские пробежали мимо… и припустили прочь по улице.

Они уже проскочили мимо Мити, когда Алешка оглянулся и прокричал:

— И советую держать язык за зубами! Иначе хуже будет!

— Уж на этот счет будьте покойны. — им вслед пробормотал Митя. — Ни за что не проговорюсь. Тем более, что кому надо, та все слышала…

Лаппо-Данилевские скрылись в проулке, ведущем мимо заднего двора «Дома модъ»…

Мгновение было тихо — даже топот их сапог смолк. А потом со стороны, куда убежали отец и сын. донесся пронзительный, полный нечеловеческого ужаса двойной крик.

Митя задумчиво склонил голову к плечу. Крики длились, длились, длились… Смолкли.

— Что ж… я давал им шанс. — прошептал он. — А она — в своем праве.

Воздух всколыхнулся и перед ним возник призрак Фиры Фарбер. У нее был слегка осоловелый сытый взгляд, а на губах играл жуткая улыбочка абсолютного довольства.

— Ты получила, что хотела, а теперь тебе пора. — строго сказал Митя и тонкий серебряный нож скользнул из манжета к нему в ладонь.

Но призрак не стал сопротивляться — она только умоляюще сложила ладони и посмотрела на Митю просительно. Он в ответ лишь покачал головой:

— Нет. Навряд хорунжий обрадуется, узнав, что все это время ты за ним наблюдала. Позволь ему жить свою жизнь. А твое время истекло.

Она вздохнула, так что расплывчатый образ колыхнулся, вспыхнул свет… и узкий тонкий луч унесся к небесам.

Митя устало выдохнул, вернул нож в перевязь и побрел прочь, к оставленному в соседнем переулке автоматону. И только по пути вспомнил, что так и не выполнил данного самому себе обещания: объяснить Алешке, что у того никогда не будет шитых альвом сюртуков.

Звучало как-то… глупо. Алешка и его отец повинны в смерти множества людей. Разных людей: молодых, старых, ни в чем не повинных, и виновных во всяческих непотребствах. Но имеющих несомненное, Богом и Матерью-Живой данное право — жить. Которое никто не смел у них отнимать, кроме закона людского или… воли Князя Мораныча. А осмелившиеся присвоить себе это, не принадлежащее им, право, были разоблачены, осуждены и отправлены на смерть.

Рассуждения о сюртуках были в тот момент… несколько неуместны. А чувство уместности и своевременности — следующее за умением правильно одеваться достоинство светского человека. И только потому Митя и промолчал, а вовсе не потому что — забыл!

— Недоставало еще, чтоб я начал забывать о по-настоящему важных вещах! — Митя с трудом залез в седло паро-коня. К дому решил добираться не торопясь и в объезд — отец жив, точнее, отец не умер, это он чувствовал со всей определенностью, потому и не беспокоился. А попадаться другим участникам нынешней баталии и терпеть их расспросы у него попросту не было сил. Мерно цокая стальными копытами, автоматон выбрался из еврейского района прямиком к кладбищу… и вот тут Митя остановился.

За оградой… бродили мертвецы. Все могильные камни были сворочены на сторону, оградки разломаны, а могилы зияли разверстыми ямами. Мертвецы кружили по тропкам, то и дело подбираясь к воротам и кладбищенскому забору, тыкались в них, содрогались, как от Перуновых молний… и вновь начинали кружить.

Кладбищенская ограда гордо сияла новехонькой кирпичной кладкой. В самом деле сияла — на каждом кирпиче тусклым светом болотных огоньков светился символ полумесяца, именуемого также Мораниным серпом.

— Но… как же это… — растерянно глядя на мертвецов, пробормотал Митя. — Я же… я же всего лишь придумал, будто наш кирпич не пропускает мертвецов…

«Я тебе подарок…» — будто наяву он услышал голос Мораны… мамы… там, в безвременье, в комнате с окном в сад и ковром с рисунком асфоделей.

— Так вот вы почему на мой зов не явились! — сжимая кулаки, процедил Митя и посмотрел на мертвых так недобро… ну вот настолько недобро, что ковыляющий неподалеку дедок судорожно дернулся… и рухнул, не подавая больше признаков не-жизни. Следом, один за другим, начали падать и остальные мертвецы. Пылающие отметины серпов на кирпичах еще разок вспыхнули и… погасли. — Вот так-то лучше… А вам, маменька, надо бы почаще разговаривать с сыном! Тогда ваши подарки не будут столь неуместны и несвоевременны!

[1] От фр. рarvenu — выскочка, человек незнатного происхождения, добившийся доступа в аристократическую среду.

Глава 30. Очень важные разговоры. Беседа с отцом

В эти, самые первые после нашествия дни, Мите Меркулову, полных шестнадцати лет, по метрике — сословия дворянского, фактически же — Кровного, рода Мораниного, фамилии князей Меркуловых, Князя Истинного, крови Новой, привелось иметь несколько разговоров, важность и сложность которых, как он сам полагал, вполне равнялась битве с фоморами и закрытию прохода в мир под-морем, из какового те и происходили. Несколько из этих разговоров — по мнению Мити, самые значимые — ему пришлось вести самостоятельно, без всякой поддержки. И хотя был он человеком, безусловно, светским, а важный талант светского человека заключался в умении общаться приятно и для себя полезно, в себе во время этих разговоров Митя вовсе не был уверен. Наверное, потому, что собеседники его светскими людьми не были.

Первый разговор состоялся тем же вечером. До дома он ехал долго — по улицам таскали тела. Убитых евреев — в сторону синагоги, христиан — в собор, что делать с мертвыми фоморами не знал никто, потому их попросту складывали рядами на улицах, пугая выползших из домов обывателей. Отцовские городовые, жандармы и казаки — злые, ободранные, кое как перевязанные тряпками, уже пропитавшимся кровью — вламывались в дома бедноты и заводские бараки, орали, наскоро осматривались в поисках награбленного или следов недавней драки. У кого находили — гнали на тюремный двор, кто оказывался чист — отправляли под начало дворников разгребать мусор, выброшенное на мостовые барахло и мертвецов. Стоял ор и плач, рыдали и орали все — и арестованные, и отправленные на работы. Полицейские с казаками только орали, без рыданий.