Кирилл Кащеев – Князь мертвецов-2 (страница 28)

Мите показалось, что откуда-то вдруг потянуло ледяным сквозняком:

— Если обычно листья сметают дворники, то… почему они не сделали этого сегодня? — спросил он, настороженно оглядываясь. И впрямь — ни одного дворника! Обычно фигуры в фартуках и с метлами были такой же частью городских улиц, как пролетки, афишные тумбы, фонарные столбы… Но сегодня он не видел ни одного от самой Тюремной площади!

Митя вдруг понял, что на улицах и вовсе на удивление мало людей. По мостовой еще катили телеги и пролетки… но было их не в пример меньше, чем в любой иной день. Совершенно не видать фланирующей чистой публики, а обыватели попроще шагали торопливо, точно хотели скорее убраться с улиц, и старались ни с кем не встречаться глазами.

— О! Не знать! — мисс ухватила его под руку и заковыляла рядом. — Вдруг они наконец понять, что нельзя убивать такая красота своей метелка?

— Сомневаюсь, что им должно быть дело до красоты, когда у них имеются обязанности. — пробурчал Митя. Бесцеремонность мисс Джексон ему не понравилась. Возможно, ей тяжело идти, но могла бы подождать, пока он сам предложит руку. А он бы не предложил — последнее, чего ему хотелось, это прогуливаться под руку со своей домашней учительницей. Теперь и не сделаешь ничего, стряхивать даму с локтя, как прицепившийся репейник, все же неприлично.

— Все люди есть странные. Они бояться уродство, смеяться, презирать… значит, они должны любить красота, хотеть вокруг всё-всё быть красиво! Не разрешать строить некрасивый дом — сразу сносить и делать другой, красивый, не делать некрасивый завод… Женщины! — со свойственной ей бесцеремонностью она указала на крестьянку в уродливой кофте и латанной юбке, согнувшейся под тяжестью мешка. — Все делать, чтоб каждый женщина быть красив, не разрешать быть не красив. Но они не делать, совсем! — она остановилась и комически развела руками. — Они делать только «фу, уродина!» — и снова смеяться и презирать!

В этот момент, словно по заказу, крестьянка со стоном опустила свой мешок и выпрямилась, упираясь руками в поясницу. У нее оказались чеканные, как у античной статуи, черты лица, красиво очерченные губы и огромные серые глаза… но все это терялось за рыхлой, в оспинах, кожей и ранними морщинами. Крестьянка шумно выдохнула, снова взвалила мешок на спину, и потащилась дальше, шаркая ногами в старых латанных башмаках.

— Я иногда думать, людям нравиться смеяться и презирать! Совсем немножко людей над всеми смеяться и всех презирать, а остальные почему-то соглашаться! Им тоже нравится? — мисс озадаченно поглядела на Митю.

Слова мисс звучали… странно. С ними явно было что-то не так, но Митя никак не мог понять, что именно! Звучало-то логично… и от того крайне неприятно.

«Мы хоть за уродства не убиваем! В отличии от распрекрасных альвов». — раздраженно подумал он.

— Я полагаю… тон в обществе… задают лучшие люди…

— А кто это есть? — немедленно заинтересовалась мисс.

Ответить Митя не успел. Раздались пронзительные свистки, и на улицу выскочили те самые, запропавшие, дворники, и принялись пинками и окриками разгонять телеги и повозки, заставляя сворачивать в боковые улочки. Издалека послышалось мерное буханье, и наконец из переулка строем, один за другим, вышли големы. Были они изрядно побиты — грудь и спины в рытвинах и выщерблинах от пуль, у одного так вовсе был разворочен бок, у другого в животе красовалась изрядная ямина. Шли неловко переваливаясь и подволакивая ноги. На плече переднего, скукожившись и поджав ноги, трясся незнакомый седобородый каббалист. Он то и дело с ужасом косился на ящик в руках голема. Виденный минувшей ночью ящик со взрывчаткой Митя узнал сразу же, так что страхи старика были ему понятны. Рядом на приписанном к чугунке автоматоне рысил незнакомый человек в промасленной ремесленной робе. Он тоже поглядывал на ящик, но не столь нервно, а скорее как-то… по-хозяйски. Не иначе как из путейских мастерских мастера-взрывника вызвали.

По обеим сторонам шествия, затравленно озираясь, и то и дело хватаясь за шашки, шагали городовые, а сзади тащилась толпа. Там были и заводские рабочие, и дебелые бабы, приказчики, пьяницы, личности вовсе непонятные и неопределимые, и вполне прилично выглядящие гимназисты, и конечно, вездесущие мальчишки. И словно облаком над ними висела… ненависть. Они двигались за големами так грозно и молчаливо, что те казались взятыми в бою пленниками — и право же, еще недавно пленных варягов-налетчиков провожали добродушней!

— Твари, твари! — выскочившая перед големами бабенка выглядела натуральной жертвой набега — расхрыстанная, всклокоченная, в изодранной юбке, и с длинной царапиной на щеке. Будто эти самые големы только что ее родной дом раскатали по камешку, а она чудом вырвалась. — Души христианские загубили!

Передний голем встал как вкопанный, не делая и шага, а баба металась у самых его ног, потрясая кулаками и изрыгая проклятия:

— Загубили, как есть загубили! — она подскочила к голему и пнула его. Тут же взвыла и запрыгала на одной ноге, поджимая ушибленную ступню.

Толпа откликнулась глухим грозным рокотом. В седого каббалиста полетели огрызки. Пущенная рукой мальчишки дохлая крыса ударила старика точно в лоб, заставляя цепляться за шею голема. В толпе глумливо захохотали.

Угрюмый городовой оттолкнул бабенку в сторону — толпа немедленно грозно зароптала.

— Оставь бабенку, твое-бродь, она от нехристев пострадавшая! — заорали оттуда.

— Молчать! А ты что встал — гони своих истуканов шибче! — рявкнул городовой на каббалиста.

Големы немедленно перешли на гулкую раскачивающуюся рысь и помчались в сторону тюрьмы. За ними с руганью бегом припустили полицейские. Толпа сперва тоже ускорилась, потом поотстала, и только пронзительный свист провожал беглецов. Между людьми шустро сновали лотошники, совсем рядом с Митей один такой извлек из своего короба мутную бутыль и принялся разливать. Вокруг него сгрудились: невесть откуда взялись кружки, а кое кто просто подставлял сложенные ковшом ладони, да так и пил, будто воду из родника.

Выкрики стали бойчее и веселее, и длинная темная человеческая змея с гулом и реготом поползла дальше. Проспект опустел, лишь редкие группки уже бегом догоняли остальную толпу. Из боковой улочки с треском и рокотом вылетела паро-телега. Вильнула на ходу, едва не сшибив кузовом высунувшуюся на проспект бабу — та с визгом отскочила. И с шиком остановилась как раз напротив Мити. Сидящий на облучке Алешка Лаппо-Данилевский отпустил рычаг и картинно повернулся к Мите:

— Здравствуйте, Дмитрий! Мое почтение, мисс Джексон! У вас, Дмитрий, особое пристрастие к дому Шабельских: барышни отказывают, так вы на гувернанток перешли? Вполне достойный вас выбор. — с двусмысленной улыбочкой протянул он.

Ресницы альвионки нервно затрепетали, она опустила глаза, видно, скрывая обиду.

— Я понимаю, отчего вы так спешили, Алексей. — элегантно покачивая тростью — все как мечталось! — лениво протянул Митя. — Ведь кроме вас здесь никого бы не нашлось, чтоб оскорбить даму.

В глазах Алешки вспыхнули острые злые огоньки, и он сквозь зубы процедил:

— N'exagère pas[1]! Вы же не обиделись, мисс? Я так и думал… — не дожидаясь ответа от мисс Джексон, он отвернулся и снова посмотрел на Митю с превосходством. — А тороплюсь я по делам, в которых участвую вместе с отцом. Счастливы вы, Дмитрий, в своем безделье, а мне вот приходится следить, чтоб фонари, которые наше семейство дарит городу, поставили на должные места. Мы уж и ограды на кладбищах подновили, чтоб мертвецы более не шастали. Нимало занимаемся нынче городским устроением. — явно важничая, объявил он.

— Погодите… Так это вы платите за тот кирпич, что город у меня закупает? — удивился Митя.

— У вас? — не меньше изумился Алешка. — Зачем бы нам закупать кирпич у вас, если у нас свой есть?

— Вам ли не знать, что бабайковский кирпич весьма… необычен. — почти промурлыкал Митя. У него аж дух перехватывало — да неужели? Нет, действительно? За кирпич, который закупает городская казна, потому что он рассказал губернаторше байку про защиту от мертвецов, платят Лаппо-Данилевские? Вот так афронт! Ему пришлось почти до боли напрячь мышцы, чтоб не позволить себе расплыться в издевательской ухмылке.

— Не понимаю, о чем вы говорите. — отрывисто бросил Алешка. — С батюшкой говорил его превосходительство. Полагаю, он просто обманулся слухами о некоем вашем необыкновенном статусе… или наследии… господин Меркулов-младший.

— Какие удивительные вещи вы рассказываете! — сделал большие глаза Митя. — А не сочтите за труд, что за такой у меня статус… или наследие… которым изволил обмануться его превосходительство?

— Вам лучше знать! — отрезал Алешка, и поджал губы, будто удерживая рвущиеся наружу слова… Пару мгновений они боролись — Алешка и его желание высказать Мите, что думается, потом на губах его вдруг расцвела исключительно пакостная усмешка, он поглядел с очевидным превосходством и бросил. — Вы ведь ради этого с легкостью втоптали в грязь если не честь вашего отца — о какой чести можно говорить у полицейского шпика! — так доброе имя вашей матушки-княжны. Так что в городе уже сомневаются, и впрямь ли она княжна или обыкновенная гулящая де…

Митя сделал короткий выпад тростью и… та застыла в дюйме от груди Алешки. И Митя замер в неподвижности. Из-под полы Алешкиного сюртука на него смотрела дуло паро-беллума.