Кирилл Кащеев – Князь мертвецов-2 (страница 2)

— Однако… — протянул неприятно пораженный Митя.

— Да-с! Ценят еще многолетнюю службу, верой и правдой! — и понизив голос почти до шепота, так что слышать его мог только Митя, полицмейстер многообещающе прошипел. — Можете не сомневаться, к вашим художествам мы еще вернемся. За папенькой не спрячетесь!

Алешка на облучке паро-телеги довольно осклабился. Хотя вроде бы, слышать не мог.

— Отвечай! Что делаешь! — пролаял полицмейстер, снова поворачиваясь к каббалисту.

Тот немедленно вытянулся во фрунт так старательно, что это отдавало издевкой, и пролаял в ответ:

— Грузим-железо-на-склад-ваше-благородие-господин-полицмейстер!

— Повыдуривайся мне тут! — под нос каббалисту немедленно был сунут кулак. — Я спрашиваю, откуда это железо взялось?

— К сожалению, я не могу ответить на этот вопрос, ваше благородие. — толпа снова колыхнулась и от склада к полицмейстеру протиснулся господин Карпас в сопровождении секретаря. — Мы и сами в недоумении! — искренне сказал он и развел руками.

— Хотите сказать, что пропавший драккар с железом сам к вам приплыл, разгрузил железо и уплыл? — взвизгнул Алешка.

— Право же, я ничего не хочу сказать вам, юноша. — любезно улыбнулся Алешке Карпас. — Но это, несомненно, наше пропавшее железо. — он указал на клеймо на боку ближайшей болванки. — И мы безмерно рады его столь своевременному… — он многозначительно покосился на Лаппо-Данилевского. — …возвращению! — и видно, опасаясь, что тот не поймет намека, мечтательно вздохнул. — Сразу же, как запустят дорогу, отправим его в Петербург.

Из груди Лаппо-Данилевского вырвался тихий рык, он метнул на Карпаса ненавидящий взгляд и тут же требовательно повернулся к полицмейстеру.

— Так-так-так! — подозрительно прищурился тот. — Это что ж выходит… Сперва виталийцы набегом приходят, да еще и с неположенной стороны…

— А есть положенная? — тихонько удивился Йоэль. — Парадный вход для набегов?

— И визитных карточек. А черный — для молочника и угольщика. — усмехнулся Митя.

— Тянет вас на дурную компанию, господин Меркулов-младший. То заговорщики, а то и вовсе — предатели. — полицмейстер одарил Йоэля многообещающим взглядом. — Потому как ничем, кроме предательского сговора с виталийцами я это вот объяснить не могу! — он пафосным взмахом руки указал на железо. — С чего бы иначе находникам вам добычу возвращать, коли вы, нехристи, с ними не в сговоре?

По толпе прошло волнение. Здоровяк в рабочей блузе, заляпанной мазутом, набычился и неприязненно глядя на Карпаса, прогудел:

— Ты гля, какие! Варягов на город навели? — и стиснул кулаки.

— Мужика мого с чугунки уволили! Все из-за истуканов их глиняных! — провизжал из задних рядов бабий голос.

— Мироеды! Лавке нашей, табачной, от них одни убытки! — подхватил тощий приказчик в обсыпанном махоркой сюртуке.

— Шо, всё скурили? — удивился веселый голос.

— Свою напротив открыли. — насупился приказчик.

Секретарь Карпаса вложил два пальца в рот и пронзительно свистнул. На миг наступила тишина. Полицмейстер налился гневной красотой и уже открыл рот для ора…

Двери склада резко распахнулись и оттуда, явно получив пинка под зад, вылетел Гунькин. Огляделся, щурясь на осеннее солнце… и увидел полицмейстера.

И ринулся к нему с распростертыми объятиями, пронзительно вопя:

— Ваше благородие, какое счастье, что вы здесь! Объясните же им, что это не я налетчикам про склад рассказал! А то они не верят, в Петербург писать грозятся, прямиком в Правление! А я тут вовсе не при чем — я же только вам! Больше никому, только вам! — и он с разбегу пал полицмейстеру на грудь. Увидел Лаппо-Данилевского и еще радостнее заорал. — И вам!

Иван Яковлевич торопливо отвернулся, делая вид, что не слышит.

— Отпустите меня, сударь! — полицмейстер отпихнул Гунькина. — Я вас знать не знаю!

— Что значит… не знаете? — Гунькин замер, растопырив разведенные для объятий руки и гневно воззрился на полицмейстера. — Я ж к вам вчера приходил? Приходил! Про ценные бумаги, которые у господина Карпаса ночью будут, говорил? Говорил! Просил, чтобы вы людей своих прислали? Просил! А больше я никому, ни полслова, только вам! Да скажите же им об этом! А то ведь меня и впрямь по их письму уволят! А я ни в чем не виноват! Только как лучше хотел!

— И что же, господин Карпас? Пришли к вам люди от Ждана Геннадьевича? — сквозь вдруг наступившую тишину вкрадчиво поинтересовались за спиной.

Красный, как перезрелый помидор, полицмейстер обернулся… позади, легко покачивая тростью, стоял самый ненавистный для него человек в городе. Наглый выскочка, плебей, пролезший в дворянство, ничтожный парвеню, возомнивший себя начальством! А позади него возвышалась объемистая фигура губернатора, и взгляд у того был весьма недобрым.

— Мое почтение, ваше превосходительство господин губернатор, ваше высокоблагородие господин начальник департамента! — Карпас солидно поклонился. — Посетили нас некие люди, да… Попытались у меня саквояж с ценными бумагами отобрать. Оружием угрожали. Двоих из них мои работники задержали, как я и имел честь сообщить в отправленной вам записке. Готовы передать их в ваши руки, в надежде на правосудие. — он кивнул, дверь склада снова распахнулась. За веревку, как водят купленную на рынке козу, охранник склада вывел двоих — тощего высокого мужика в драных портках и длинном, не по размеру, пиджаке, и его мелкого приятеля. Связанные общей верёвкой, они шли мелкими, семенящими шажками, мелкий плаксиво куксился, а тощий кидал по сторонам мрачные ненавидящие взгляды.

— Городовой! — не повышая голоса, окликнул Меркулов.

— Тута я, ваше высокоблагородие! — откликнулся торопливый голос с неприятным причмокиванием. — А ну, рррразойдись! — из всколыхнувшейся толпы, едва не спотыкаясь от усердия, вывалился городовой. И вытянулся во фрунт перед Меркуловым.

Тот окинул неодобрительным взглядом его несколько неуклюжую фигуру в плохо подогнанном мундире и махнул в сторону налетчиков:

— Обоих в участок! Там разберемся!

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — раздувая грудь, рявкнул городовой и перехватив веревку из рук складского охранника, потянул налетчиков за собой. — Шевелись, канальи!

В толпе засвистели, в налетчиков полетели комья земли и огрызки. Мелкий захныкал, а тощий обернулся и прошелся запоминающим взглядом:

— Ничё, жидовня, еще встретимся! Я вас всех хорошооо запомнил!

— Городовой! — удивленно вздернул брови Меркулов, и тот, словно спохватившись, замахнулся на тощего кулаком:

— Поговори у меня!

— Учить их еще и учить. — устало вздохнул Меркулов, поворачиваясь к губернатору. — Ваше превосходительство, я со всем вниманием и почтением отношусь к вашим рекомендациям, но согласитесь — не могу же я оставить в полицмейстерах человека под эдакими подозрениями?

— Да как вы смеете! — задохнулся полицмейстер. — Этот господин лжет, я его не знаю!

— То есть, как это — не знаете! — заверещал Гунькин. — Я ж вас в ресторацию пригласил, стерляжье ухой угощал, лафитничек[1] поднес, всё честь по чести! Нас и прислуга тамошняя видела!

— Я уверен, все это огромное недоразумение. — губернатор продолжал буравить полицмейстера недобрым взглядом.

— Вполне возможно. Меня несколько беспокоит изобилие недоразумений вокруг Ждана Геннадьевича: то он к отражению набега опоздает, то к возвращению железа появится наоборот… чересчур вовремя. Так что свое решение я оставляю в силе: от должности Ждан Генадьевич отрешен до полного прояснения всех и всяческих недоразумений.

— Ваше превосходительство! — полицмейстер, красный, растерянный, повернулся с губернатору и уставился на него взглядом, одновременно требовательным и молящим. — Да как так-то? Вы ж обещались… — губернатор нахмурился, так что аж ласточкины хвосты его бороды встопорщились, и полицмейстер зачастил. — Я? С Виталийцами? Да еще и с налетчиками? В сговоре? Да я вас… на дуэль! — заорал он, оборачиваясь к Меркулову, и дергая пальцами у пояса, будто норовя схватить эфес отсутствующей сабли.

— Вы, голубчик, не заговаривайтесь! — еще больше нахмурился губернатор. — Если каждый отставленный от должности чиновник будет своего начальника на дуэль вызвать — это ж полный разброд и шатание по всей империи начнется.

— Простите Ждану Геннадьевичу его волнение, ваше превосходительство. — рядом с полицмейстером вдруг встал Лаппо-Данилевский. — Тяжело честному служаке слушать, как его офицерскую честь втаптывают в грязь, а его слово дворянина ничего не стоит перед обвинением каких-то… — он презрительно скривился. — Иноверцев.

— Да я православный! — разгневанно заорал Гунькин.

— А мы и вовсе о господине полицмейстере и слова не сказали. — покачал головой Карпас.

— Вот-вот, — пробормотал каббалист. — Паны дерутся, а у бедных иудеев…

— Чубы трещат? — удивился Пахомов.

— Пейсы летят! Во все стороны!

— Ждан Геннадьевич, как честный служака, должен быть сам заинтересован в проведении тщательного расследования. Ради подтверждения его безупречной репутации и верности присяге. — Меркулов улыбнулся полицмейстеру с поистине акульей приветливостью. — Допросим налетчиков, опросим свидетелей, сличим показания, все чеки, векселя, бумаги тщательно проверим. — с явным удовольствием перечислял он.

Только своим удовольствием — потому как полицмейстер заметно побелел, да и Лаппо-Данилевскому было явственно не по себе.