Кирилл Кащеев – Князь мертвецов-2 (страница 18)

— Там — мертвецы. Вполне благопристойно лежат на своих местах, разве что вокруг каждого стола зачем-то выложен круг из обломков кирпичей. Зачем это господину трупорезу, нынче не спросишь — его нет.

— Так это… Имею честь доложить, на квартире своей трупорез. Он мимо моего поста еще ввечеру проходимши. Его-то я уже запомнил — больно личность характерная, сам чисто мертвяк, особливо когда выпимши. — влез городовой. — Ну, дык он же не подозрительный, можно сказать, свой брат-служака, хоть и по трупам…

— А кого еще не-подозрительного видел? — напряженно спросил отец.

— Дык много кого! Подводы с кирпичом проезжали, мастеровые шли, купцы опять же, даже господа дворяне изволили на прешпект на вечернюю променаду выйти… — городовой сунул руку за обшлаг мундира. В руке оказался паро-беллум, городовой охнул, сконфузился, суетливо затолкал оружие в кобуру, и наконец вытащил изрядно растрепанную записную книжку. Смущенно поскреб ногтем жирное пятно — от пятна ощутимо тянуло чесночной подливкой. — Про всех слушать изволите?

— А вы что же, всех записываете? — без долгих церемоний отец выдернул книжку у городового из рук.

— Дык… как на учебе сказывали: записи оченно способствуют наблюдению за благонадежностью и раскрытию преступлениев. — городовой преисполнился старательной важности. И тут же снова засмущался. — Токмо всех-то записывать у меня не выходит, шмыгают больно шустро, а пишу-то я дюже медленно: пока одного запишешь, другой уж и мимо пробег… Грамоте не шибко обучен, извиняюсь… — почти шепотом добавил он.

За спиной у Мити обидно хмыкнул Ингвар. Хотя Мите-то что — не его дело заботиться о грамотности нижних чинов полиции. Вон, пусть отец мучается!

Отец явственно мучился, разбирая при свете фонаря расплывшиеся на листах каракули:

— Семейство с супружницей и дётьми числом семь… барышни гулящие, но приличные, три штуки… Это еще что за три штуки барышень?

— Это которые по прошпекту так себе гуляют, не заради кавалеров, а заради свежего воздуха. Да оне и не гуляли даже, а до дому поспешали, час то уж поздний был. Я их до угла проводил, чтоб чего не вышло, а там на следующем углу уж Макар стоит, так, от городового до городового, и дойдут безопасно.

— Хвалю. — кивнул отец, возвращая книжку, и городовой расцвел. — А после прилично-гуляющих барышень уже никого и не было?

— Его благородие проезжали, но их-то я уже писать не стал. — заталкивая книжку в карман, пропыхтел городовой — растрепанная книжка в карман не влезала.

— Какой еще «его благородие»? — страшным шепотом спросил отец.

Городовой вздрогнул, многострадальная книжка хлопнулась в грязь.

— Дык… полицмейстер наш, а с ним еще городовых трое, и статские какие-то, потрепанные, на арестантов похожие, четверо человек… — зачастил он. — Как раз в чуде-юде навроде этой ехали. — он ткнул в паро-телегу. — Я думал, ваша и есть.

— Полицмейстер, значит… — процедил отец и на скулах его заиграли желваки. Он повернулся к Свенельд Карловичу. — В участке на ночь оставались трое городовых из старых, которые давно служат. Двоих я собирался отправить в отставку, как неспособных, о чем им и сообщил — последние дни служили. Дело простейшее: караулить четверку арестантов в запертых камерах. Двое высланных под надзор, что на гимназической вечеринке арестовали, и двое вчерашних, от складов с железом. Остальную шушеру — пьяниц, дебоширов трактирных — кого отпустили уже, кому наказание определили. Куда они поехали? — он резко повернулся к городовому.

— Дык… не видел я толком! На пост обратно бежал… отлучился вот… во двор… по естественной надобности… — городовой засмущался уж совсем отчаянно. — Не подумайте чего, ваше высокоблагородие, я ж одна нога здесь, другая там! Только выскочил, а они уж мимо — фыр-фыр, дыр-дыр — и прямиком по проспекту и умчали, только пар за ним и остался. — он махнул в ту сторону, куда умчалась паро-телега с полицмейстером.

Отец повернулся к Мите, и тот наклонил голову:

— Да… Нам тоже — туда.

— Пррроклятье! — сжимая набалдашник трости до белизны в пальцах прорычал отец, запрыгивая в свой автоматон. Посмотрел на Ингвара, на городового, снова на младшего Штольца. — Ингвар, вы остаетесь! Запритесь в участке изнутри — и не открывайте никому! Ни городовым, ни губернатору, ни его императорскому величеству в Силе и Славе Даждьбожей!

— Но я… — начал было Ингвар.

— Выполнять! — рявкнул отец так, что городовой заметно дрогнул в коленках, а Ингвара этим криком будто вынесло из седла и забросило на крыльцо участка. — Я бы и Митьку тут оставил, но кто тогда дорогу покажет? И разберитесь детально, что там с замками — может, все же взламывали их, только хитро как-то, незаметно… Потому что если не взламывали…

Отец не закончил, но Митя понял его и так: если не взламывали, то выходит, оставленный караулить арестантов городовой сам их выпустил. И похоже, по приказу полицмейстера!

— Ты! Оружием пользоваться умеешь?

— А как же! — горделиво приосанился городовой. — Учили-с, вашвысбродь!

— Едешь с нами! — кивая на мерно дрожащую и «поквохтывающую», как курица, паро-телегу, скомандовал отец, и городовой опасливо полез в кузов. — Митя, мы успеем взять еще людей?

— Там всех уже убили. — меланхолично ответил тот. — Что дальше — я не знаю.

На него посмотрели очень-очень странно — все, включая городового.

— Тогда едем к уланским лагерям! — отец дернул рычаг, пуская паро-коня в галоп.

Глава 12 По следам преступления

Митя послал своего вороненого следом. Паро-телега с бултыхающимся в кузове и отчаянно хватающимся за борта городовым обогнала его, Свенельд Карлович поравнялся с отцом. Перекрывая стрекот паро-телеги, старший Штольц прокричал:

— Полагаете, все же набег? Виталийцы опять зашли с суши?

— Предпочитаю не рисковать! — отозвался отец.

— А если… — Штольц оглянулся, но или за паром не разглядел едущего следом Митю, или решил не скрывать своих сомнений. — Если Митя ошибся?

— Лучше над нами будут смеяться, чем всех перебьют! — отрезал отец. — Да и полицмейстер… — он опять не договорил, но лишь поддал пару, уносясь вперед на своем серебристом паро-коне.

Но его и так поняли. Паро-телега с городовыми, полицмейстером и четверкой арестантов, уехавшая в том же направлении, куда тянуло Митю темное, гнилостное, пахнущее кровью, разрытой землей и почему-то мокрой глиной ощущение смерти.

А в прошлый виталийский набег кто-то же указал командам паро-драккаров путь к городу, и о расположении и состоянии защитных башен уведомил, и порубежников из башен пытался убрать…

Лагеря уланского полка словно вынырнули из мрака. Качающийся фонарь освещал мокрые от пара бока отцовского паро-коня. Седло было уже пустым — отец обнаружился у караулки. Вытянувшийся в струнку часовой только судорожно кивал в ответ на короткие рубленные отцовские фразы, больше похожие на приказы. Подбежавший Митя услышал, как часовой бормочет:

— Так нету никого, ваше высокоблагородие, все господа офицеры на квартирах ночевать изволят!

— Врешь! Где старший офицер?

— Так это… — взгляд солдата вильнул. — Будить не велели…

— Ррразбудить! Сюда! Немедля! — начальственный рык произвел должное впечатление на солдата — тот почти присел, но тут же вытянулся и проорал:

— Прошка! Мухой за кем из господ офицеров и сюда веди!

— Так кого ж я зараз… — откликнулись из караулки.

— Бегом!

Из караулки почти кубарем выскочил полуодетый солдат, и на ходу натягивая мундир, рванул в узкий проход между солдатскими бараками. Долго ждать не пришлось: Митя едва успел выпрыгнуть из седла и встать рядом с отцом, как из темноты послышались шаги, громкая ругань и плачущий голос солдата:

— Так шо ж я сделаю, ваш-бродь, ежели оруть и грозиться изволят: подать, говорят, сюды охвицера! Ежели мы им — не велено, так оне ж нам — по сусалам.

Жалобы оборвались звуком удара и жалобно-покорным солдатским:

— Вот и вы нам — по сусалам.

— Поглядим, что за высокоблагородие тут грозится. — в мундире, накинутом поверх мятой сорочки, из темноты шагнул Петр Шабельский. Первым делом взгляд его остановился на Мите, глаза Шабельского сперва расширились, потом угрожающе сузились, и он рявкнул. — Да вы преследуете наше семейство, что ли, Дмитрий?

— Я велел привесссти ссстаршего офицера! — сейчас голос отца походил не столько на рык, сколько на шипение. — Где ваш ротмистр?

— А… Э… Штабс-ротмистр Зарецкий отдыхает… — забормотал Петр, невольно натягивая мундир и торопливо застегивая пуговицы.

— По кабакам? — лицо отца словно застыло в гримасе леденящей ярости. — Что ж, поручик, считайте, ваш звездный час. Сколько человек вы можете вывести из казарм сейчас, сразу, быстро?

— Если совсем быстро, то с десяток… Э… Аркадий Валерьянович? О чем вы? Каких человек?

— Да уж не полковых маркитанток! — рявкнул отец. — Улан, верхом и при оружии! Поднимайте этот десяток, живо! Поедете со мной!

— Но… на каком основании? — возмутился пришедший в себя Шабельский.

— Петр Родионович… — явно сдерживаясь, процедил отец. — Если вы меня сейчас заставите терять время и добиваться приказа губернатора, я его, конечно, получу…

Мите пришлось призвать всю светскую выучку, чтобы удержать лицо. Если поручик заартачится, к губернатору они не поедут. Они помчаться к месту убийства вчетвером, если считать городового, и… неизвестно, что там встретят!