Кирилл Храпкин – Станичные байки о страшном. Славянская хтонь (страница 7)

Расселись согласно чинам, уместились все, благо горница у атамана широкая, писчий у окна, как полагается, не простой сход, военные сборы. Следовало решать, кого отрядить в Рубежную, кого вверх по степи послать, кого в низовья отправить, кто в самой Аксайской приглядывать останется, где дозоры выставить, а где и секреты наладить. Шутка ли, за одну ночь потерять целую станицу, да так, что и в живых никого не осталось кроме молодого казака, всего исполосованного, но не иначе как чудом добравшегося и передавшего страшную весть.

– Как там хлопец, атаман? – задал вопрос Андрей Калита, кошевой атаман станицы, в прошлом удалой рубака, но получивший в бою с ногайцами удар тяжёлой саблей в голову, благо дело барашковая папаха с укреплённым тумаком сдержала удар нехристя, но с тех пор для прямого боя Калита был уже не гож, однако в своё время обученный грамоте и счётам, владел не только турецким, но и аглицким наречиями, сгодился в самой станице и уже третий раз к ряду избирался на широком круге кошевым атаманом.

– Плох. В бреду. Всё шепчет о каких-то песиглавцах и волкодлаках74. Лекарь гутарит, колы эту ночь, дай Боже переживёт, то встанет на ноги.

– Песиглавцы, откуда бы, у нас же не Тьма-Таракань, считай туда-сюда пол мира по этим стэпам ходит, то военные, то купцы караванами, – вставил Григорий Омелый, проверенный в боях казарлюга.

– Вот, Грицько, ты с нечистью всякой вась-вась, тебе, как говорится и карты в руки. Бери с собой своего кума – Голопупенко, да в передовой дозор к Рубежной выдвигайтесь, а мы пока полусотню снарядим, да похоронную команду с батюшкой да государевым дьяком, Петром Степановичем, в дорогу наладим.

– О, шо сразу, Грицько?!

– А, кто из вас, сукины дети, подговорил парубков моей Олеське заколдованные мониста давеча подарить, за срамной поцелуй?! – грозно насупился пан атаман, вспоминая, как два ухаря Грицько Омелый и его кум Тарас Голопупенко возвращаясь по-за день из шинка в хмельном угаре, на спор подговорили молодых парубков подарить его второй дочери Олеське мониста расписные, вроде как зачарованные, какая дивчина наденет век молодой оставаться будет, и отдать его за поцелуй в красные девичьи уста. До сих пор вся станица ржёт, что твои кони.

Было видно, как Грицько потупил взор чуя за собой вину, да потёр рукой то место где, как раз пришлась атаманова нагайка, ох и добре же прошёлся по молодым спинам разгневанный батько станичной красавицы, вспомнил атаман, усмехнулся в пышного своего вуса аж крякнул от удовольствия.

II

Коней седлали хутко, зброю закрепили, как положено по уставу, чай ни какие-нибудь вольные казаки – башибузуки, реестровые, а значит государевы люди выезжают в поход. Всё чин по чину, сабли и пищали под обе руки, нож за голенище кованого сапога, папаху на голову, алый тумак с вшитой пулей на плечо и гойда за станичную ограду. Только пыль столбом, да жинка в тающий след положит крестное знамение.

В станицу Рубежную решено было входить верхом, но сторожко – конь и врага почует и другого коня, заржёт, подаст сигнал, да и буде засада какая на коне и биться и уходить от преследования сподручней.

То не просто кони были под сёдлами двух не разлей вода кумовьёв, по случаю достались им от удачного похода и погони за пришлыми ногайцами пара гнедых жеребят ахалтекинцев75 отставших от кобылиц. Не зря, ох, не зря кумовья водили жеребят по заутренним да вечерним росным лугам, купая молодь в хмелю донского разнотравья, поили стоялой ключевой водой, кормили свежескошенными травами и отборным овсом да пшеничными отрубями. Словно из древних легенд, кони – ветер, видно сама Ветрена, рыжеволосая и зеленоглазая дочь самого бога Стрибога плела и расчёсывал их буйные гривы. Быстрее пущенной стрелы несли он своих седоков вытянувшись над степью и не было им равных в обозримых пределах.

Подъезжая к Рубежной, сбавили скорость, спешились. Было заметно, что кони изрядно напуганы: тревожное негромкое ржание, будто предупреждение для седока, шеи в мыле, от холки к крупу пробегает частая мелкая дрожь. Ни хлебного пара над глинобитными белёнными трубами, не привычного кизячного дыма обволакивающего всё окрест, ярко цепляющегося за рясные кусты смородины и крыжовника, богатые ветки черешни или спелой груши, не стелилось над притихшей станицей, как прежние времена.

– Такое ощущение, что коняшки то наши волка учуяли, – негромко заметил Тарас.

– Та може и волка, на падаль со всей степи и ближайшего леса всё зверьё сбежится. Он поглянь, вороньё тучей над станицей кружит, не к добру такие знаки, – высказал свою мысль Григорий Омелый.

– Куда уж, не к добру, ты казачка то молодого бачил, так располосован будто с пардусом горным схлестнулся.

– Если б не вороний грай, то тишь стояла бы як на погости.

– И то верно, и корова не мыкне и подсвинок не хрюкнет, та и собака не гавчить. Так шо давай, Григорий, мы нашим гнедым роздыха сладим малость, да воды напиться, я знаю тут криница рядом, ёрик76 малый, как раз вон за теми кустами кислицы да тутовника распадок малый, там самая муга77 и криница добрая из земли бьёт.

На том и порешили, уйти с тракта, дать роздыха коням, перепроверить оружие, и уже с оглядкой заходить в саму станицу. Первоначальный план решено было изменить и двигаться пешим манером, при том, как вели себя кони безопасней было их оставить стреноженными здесь же в лощине, а самим заходить без походного скарба, только оружно, от крайней хаты.

– Слышь, кум, ты не помнишь, кто в крайней хате у них тут жил, а Гриша?

– Та яка разница?

– Э не, не скажи. А когда там местная ведьма жила али чаклун какой. Тут и так не ведаешь откуда и чего ждать, а за спиной ещё и ведьмина халупа, – осторожничал Голопупенко.

– Та не, у них тут за ворожею бабка Агриппина была, так у ей вроде дом с того конца села стоял, на выселках. Старуха знатно зубы заговаривала, ну и драла, коли нужда была.

– Кого?

– Что, кого?

– Драла бабка твоя кого?

– Тьфу ты, напасть. Тебя именно это сейчас интересует, Тарас?

Собеседник в ответ лишь развёл руками в стороны, показывая, что мол это не он вопрошает, оно само родится и изо рта вылетает.

– Зубы…, на выселках. А это тебе чего, не выселки, поглянь!

И действительно, хата со стороны которой решено было заходить в станицу стояла несколько на особинку, сокрытая от сторонних глаз добротным высоким плетнём из прошлогоднего краснотала, высушенного до стального звона, скреплённого прочным дрекольем. Сама же хата радовала глаз и чисто выбеленными стенами, и новой гонтовой крышей, что ярко контрастировало с иными, крытыми где свежей, а где и прошлогодней потемневшей соломой крышами, но, что более всего поражало, так это наличие натуральных стёкол в окнах богатого дома.

– Ты бач, кто ж у них тут такой зацный пан живёт, что и гонту на крышу и стэкла в оконца, ни как сам голова? – изумился такому достатку Григорий.

– Глянь, вон котище что твоя ничь, ниб-то перевертень. И глазищи поглянь яки.

– Кот як кот, не нагоняй жути. Давай ты слева я справа у крыльца встретимся, да смотри с той стороны вроде как пасека с ульями неприбранными стоят, не напужай пчёлок, а то до ближайшего пруда убёгнуть не успеешь.

И действительно, как только казаки оказались во дворе ведьминой хаты сразу же столкнулись с огромным чёрным котом встретившим непрошенных гостей подозрительным взглядом ярких изумрудных глазищ. Однако же, не проявляя при этом сколько-нибудь тревоги, выказывая себя хозяином не только дома и окружающей территории, но и положения в целом.

Разошлись каждый в свою сторону, не сговариваясь, сказывалась походная выучка, в руки поясные пластунские ножи выполненные из обломанных кавказских дамасской стали сабель. Длинные, с двумя кованными долами по лезвию, с такими не только в разведку, но и на медведя не страшно выйти, однако, человек – не медведь, человек завсегда опасней будет. Разошлись, будто растворились, слились с короткими дневными тенями, заскользили вдоль стен.

По двору перед хатой бестолково бегали неприбранные куры, лениво грелись в пыли раскормленные гуси, на куче сухого кизяка важно восседал крупный яркий кочет, по королевски озирая окрест, иногда отвлекаясь и выклёвывая сохранившиеся зёрна.

Не нарушая суеты подворья Григорий затаился под раскидистым кустом спеющей черёмухи дожидаясь появления с другой стороны двора своего кума, Тараса Голопупенко, размышляя о том, что надо было с собой взять ещё пару-тройку казаков понадёжней, да хоть того же десятника Панаса Пробейголова, или братьев Захватихату, с которыми не раз и не два выступали в походы или своим чередом заступали на порубежную службу. Да чего уж там сожалеть о дне вчерашнем, сработают, как и прежде вдвоём с кумом Тарасом. На дальнем краю двора, по-за цветным палисадником наметилось робкое движение, напарник подал знак. Сходились чутко, выверяя каждый шаг, дабы ненарочным движением или звуком не выдать себя опреждь.

С двух сторон вышли к балясам вдоль лицевой стороны дома, в глаза сразу же бросилась вывороченная вместе с притвором мощным ударом дверь, отброшенная вглубь хаты, выбитая оконная рама с разбросанными стеклянными осколками играющими в дневном свете яркими бриллиантовыми всполохами перемежающимися с частой киноварью.