Кирилл Храпкин – Станичные байки о страшном. Славянская хтонь (страница 9)

Споро спустившись по ступеням вниз Григорий увидел своего побрательничка, кума Тараса Голопупенко, который сосредоточенно, высунув язык и периодически отирая рукавом синего уставного жупана взмокший лоб, раскладывал по двум равным кучкам серебряные монеты. Не поднимая головы от тусклого блеска монет, Тарас обратился к Грицько Омелому:

– Ось, бач какая богатая скрыня у местного головы в схованке покоилась, видать не по-божески походный-то кошт делил с казаками атаман, не по-божески. Ну ему, прости Господи, гривенники ужо без надобности, а нам в самый раз, за труды наши праведные.

– Слышь, праведник, ты бы уши разул, а не на монетки смотрел, те, кто всю станицу сгубил, как раз сюда споро движутся, и сдаётся мне, монеты те серебряные, как раз нам ни как сам Свентовит78 послал.

Только сейчас Тарас оторвался от своего занятия, прислушался к тому, что происходит за окном, где-то на окраине станицы.

– Думаешь по наши души? – вопрос, обращённый к Григорию, был сугубо риторический.

– А ты здесь ещё чьи-то души видишь?

– И то верно… Чего делать-то станем, может на коняшек, да айда, отсель подале?

– С глузду съехал?! А девку куда денем, а ну гляди наши с отрядом придут, а они к такому коленкору точно не готовы, эти, – Григорий качнул головой в сторону окна, – всех перебьют, не упокоятся. Я такой грех на душу не возьму. Да и отступать единожды бой не приняв – срамно.

– Срамно, так это, Гриня, второго раза может и не быть.

– Может, кто ж спорит. Но двум смертям не бывать, а одной не миновать.

– И то верно. Мёртвые сраму не имут. Так может эта, – Тарас кивнул на монеты, – поступим, как в своё время Иван Сирко на Чертомлыке. То конечно не пуговицы, но ведь серебро.

– И то верно, доставай захалявник, секи монеты, – на этих словах Григорий подал пример своему куму, стал рубить царские гривенники на мелкую шрапнель. Нарубил и тут же в широкий ствол пищали плотно шомполом утрамбовывать начал, да жаканом войлочным утягивать.

– И в пистоли, забьём, по четыре на брата, да по две пищали и того – десять прицельных выстрелов. Всех, конечно не сосчитаем, но проредим изрядно.

– Я ещё пики видел на стенах, так мы и окна укрепим, а буде отходить придётся, на пути отступа то же положим пару гостинцев, – в это время, как бы не за соседней хатой, раздался сдвоенный тяжёлый звериный вой, – …, если успеем.

– Успеем, я пока столом да лавками двери укреплю, а в окна, дай бог, кто бы ни пришёл и так не пролезет. Подпустим на двор, да и встретим из всех стволов, им тут бежать некуда будет, глядишь кого завалим, кого подраним.

Поверхом выше отворилась дверь светёлки и на лестницу вышла облачённая в не по росту кольчугу Любава, опираясь на тяжёлое ратище, натянутая, как струна с ярким лихорадочным румянцем стекавшем с лица на длинную красивую шею девы. На какое-то мгновенье Григорий выпал из реальности засмотревшись на девушку которая смогла за короткое время пробраться к его чёрствому сердцу воина, расположится там подобно котейке, что любит устраиваться горячим комочком в ногах меньшой дочери его родного брата.

– В нашем полку прибыло, – выдернул из забытья голос Тараса, – ты девка не дури, нам тут самим тесно будет, да ещё за тобой приглядывать, возвертайся в светёлку, лучше из простыней бинты начни драть, чую они нам сегодня понадобятся.

– Любавушка, прав Тарас, не с руки нам будет и тебя прикрывать и супротив ворога строй держать. Будь наверху, не дай бог совсем невмоготу станет, тогда и твой черёд подойдёт в бой вступать.

Не говоря ни слова Любава быстро сбежала вниз, прижалась к груди Григория, по девичьи неопытно поцеловала в губы и так же быстро вернулась обратно. Да так и замерла возле отворённых дверей светёлки стараясь не смотреть на смущённого Григория и на его противного усмехающегося в пышные казацкие усы кума Тараса.

IV

Не говоря ни слова Любава быстро сбежала вниз, прижалась к груди Григория, по девичьи неопытно поцеловала в губы и так же быстро вернулась обратно. Да так и замерла возле отворённых дверей светёлки стараясь не смотреть на смущённого Григория и на его противного усмехающегося в пышные казацкие усы кума Тараса.

– Не вовремя вы любиться надумали, ей-ей не вовремя, – и в подтверждение слов Тараса стены дома содрогнулись от мощного удара, за которым последовало звериное рычание, вой, скрежет когтей по раздираемым чудовищной силой доскам двери. Со звоном вылетело ближайшее окно, словно с той стороны ударили пушечным ядром, в образовавшийся проём попыталась протиснуться огромная голова монстра, но в это же время выстрел из турецкого кремниевого ружья в своё время взятого с бою Грицьком Омелым ещё при сидении на Азове, когда направлено было письмо казаков самому государю Михаилу Фёдоровичу: «Пошли мы, холопи твои, переговоря меж собой, под Азов, потому, что они, азовские люди, на нас умышляли, крымскому царю написали для рати, чтобы нас с Дону перевесть, а Дон реку очистить», в упор ударило в открытую оскаленную пасть рубленым серебром, разрывая плоть и отбрасывая зверя от стен дома. Ровно в ту же секунду прозвучал второй выстрел и уже Тарас всадил картечь из императорского гривенника в грудь набегавшего чудовища. Смерть двух сородичей, вызвала волну воя и рёва с той стороны стен хаты, удары стали сыпаться на укреплённую дверь с каждым разом выбивая крупную щепу или целые плашки. Но снова прозвучали выстрелы уже из пистолей и снова два зверя покатились в пыль смешивая её со своей кровью, выли подранки, пытались грызть собственные тела там куда ударила беспощадная картечь. И вновь осатанело бросались звери на неприступную крепость казаков. Выстрелы, пороховой дым, вой и рычание, забористый мат вперемешку с обращением к Приснодеве Марии и всем известным заступникам, тяжёлые удары в дверь, сухой звонкий треск ломаемого дерева и снова звуки выстрелов. Рано или поздно должно было произойти то, что свершилось – укреплённая дверь не выдержала очередного натиска, доски разлетелись острым веером, только чудом не задев казаков и на пороге выросли три огромные фигуры, пахнуло звериным смрадом, мешая один другому в горницу вломились сразу два монстра, но лишь для того что бы в упор получить смертельный выстрел и рухнуть под ноги казаков. Последним в хату, роняя кровавую слюну и пену из пасти, ступил самый крупный зверь, практически с серебряного окраса шкурой, с тугими перекатывающимися словно огромные змеи мышцами, взбешённый вожак стаи.

Одновременно с двух сторон ударили в тело зверя тяжёлые казацкие пики, но не смогли пробить плотной шкуры, не причинили сколько-нибудь видимого вреда, лишь ещё больше разозлив монстра.

– В ножи! – и сразу же Грицко Омелый, как учили его, как он передавал свою науку молодым порубежникам: удар надёжной саблей по лапе зверя и смертельный бросок на спину с тяжёлым бебутом79. Тарас, выполняя команду товарища исхитрился с оттягом ударить саблей по задней лапе и тут же поднырнув под взмах передней, что было сил ударил встающего на дыбы монстра в грудь прямой камой80. Казалось зверь не заметил попыток двух смельчаков остановить его: тяжёлый взмах лапы и Тарас пролетев через всю горницу врезался в стену да там и затих; Григорий, лишь от одного движения плеч рухнул прямо под ноги зверя, он ещё успел увидеть как огромная пасть раскрывается над ним, но через секунду тяжёлый наконечник ратища врезался в эту самую пасть, пробил насквозь отбрасывая зверя и навечно пригвождая его голову к выбеленной стене.

Лёжа навзничь, сквозь муть и пелену пота, через захлестнувшую кровь и ещё неуспокоенную ярость Григорий наблюдал, как по ступеням плавно и величественно ступает Любава, его Любава…, его женщина.

– Гриня, а Гринь, живой? – поднимаясь на ноги и покачиваясь, опираясь о печь обратился к товарищу Тарас.

– Да вроде живой, – приподнимаясь и делая шаг навстречу Любаве, ответил Григорий, – Любавушка, ты как?

– Всё хорошо, Гриша, всё хорошо, суженый мой, – подошла, прижалась всем телом передавая свою дрожь, свою любовь избранному мужчине.

– Я конечно, не хочу вас прерывать, голубки сизокрылые, но ещё не всё, – развеял романтический настрой двух влюблённых Тарас, – пойдём, что ли Гриня, а ты Любава поднимись-ка пока в светёлку, неча тебе на это смотреть, неча.

– И то верно, иди Любава, я тебя потом покличу, прав Тарас.

После того как девушка поднялась по широким ступеням и скрылась за дверью, казаки приступили к тому от чего хотели защитить юную деву.

– Ну что, Тарас, начнём с вожака головы сечь?

– Давай, простите Светлые боги, защити Богородица!

Через пол часа дело было сделано, обезглавленные тела волкодлаков лежали отдельно, головы отдельно. Убраны тела в самой хате. Любава не смогла долго сидеть без дела и пока мужчины занимались кровавым ремеслом натаскала из колодца в корыто воды, нашла в доме чистые рушники, кусок пенной глины.

– Жених, глаза не сломай, чай девка то ещё не мужняя, – подшучивал над Григорием Тарас.

– Надо ж так, а кум, вышел полевать серого волка, а подстрелил горлинку.

– Ну, тут ещё вопрос, кто кого подстрелил. Ты вообще думал, что вы дальше то делать станете, а Григорий?

– А чего станем, повенчаемся, как боги заповедовали, станем жить поживать да добра наживать.