Кирилл Грэн – Жажда (страница 1)
Кирилл Грэн
Жажда
Пролог
Съёмная квартира на окраине города встретила Анну привычной тишиной. Тишина здесь была особенной — не живой, как в родительском доме, где тикали ходики и шумел холодильник, а мёртвой, ватной, съедающей звуки. Анна закрыла дверь на оба замка, потом проверила ручку. Трижды. Она знала, что это выглядит странно, но ничего не могла с собой поделать. Это началось примерно через месяц после того вызова.
Рэй сидела в коридоре и наблюдала. Акита-ину не виляла хвостом при встрече, не прыгала на грудь, не скулила от радости. Она просто сидела, положив тяжёлую медвежью голову на вытянутые лапы, и смотрела своими раскосыми, почти человеческими глазами с выражением терпеливого ожидания. Ждала, когда человек закончит свои бессмысленные ритуалы и наконец наденет поводок.
— Знаю, знаю, — пробормотала Анна, стягивая кроссовки. — Уже идём.
Она прошла на кухню. Открыла холодильник. Пусто. Точнее, не совсем пусто: на верхней полке лежало одинокое яблоко, сморщившееся до состояния мумии, и початая банка маринованных огурцов, купленная месяц назад в приступе внезапного желания «питаться правильно». Огурцы покрылись белесой плёнкой. Анна закрыла дверцу. Есть не хотелось. Ей вообще редко хотелось есть в последнее время.
Она налила воды из-под крана, сделала глоток и поморщилась. Вода пахла хлоркой. В этом районе её всегда хлорировали с перебором, словно пытались продезинфицировать не только трубы, но и жителей заодно. Анна поставила стакан на стол и посмотрела на календарь, приклеенный к стене куском скотча.
Шестнадцатое число. Завтра.
Она не стала обводить его красным. Не стала ставить напоминание в телефоне. Она вообще старалась не думать об этом дне последние полгода — с тех пор, как перестала принимать таблетки. Психиатр, к которому она ходила три месяца после комиссии, называл это «реактивной депрессией на фоне профессиональной травмы». Анна называла это проще: она убила человека. Не специально. Не по халатности. Просто не поняла, не увидела, не распознала. И человек умер.
Официально её оправдали. Старший врач смены, седой циник Михалыч, тогда хлопнул её по плечу и сказал: «Расслабься, Власикова. Если из-за каждого трупа рефлексировать — в нашей работе сдохнуть можно. Ты всё по протоколу сделала». Коллеги кивали. Мама по телефону говорила: «Анечка, ну ты же не бог». Но Анна знала правду. Протокол протоколом, а что-то она упустила. Что-то важное, что не описано в учебниках, не внесено в клинические рекомендации, не зашито в алгоритмы ABCDE. Что-то, что вертелось на границе сознания, когда она смотрела в бледное, горячее, сухое лицо пациента на Каштановой, 12.
Она дала ему воды. Он просил пить. Она дала. А через четыре часа его не стало.
Рэй тихо тявкнула в коридоре — напомнила о себе. Анна тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Они всегда возвращались в одно и то же время: когда она оставалась одна, в тишине, без фона из сирен и хрипящих раций. Работа спасала. На вызовах не было времени копаться в себе. Там были чужие жизни, чужая боль, чужие смерти. С ними было проще, чем с собственной.
Она надела старые кроссовки, набросила ветровку, прицепила поводок. Рэй поднялась с грацией, неожиданной для собаки её комплекции, и первой направилась к двери. Выход на улицу был единственным событием дня, ради которого акита позволяла себе проявлять хоть какой-то энтузиазм.
В подъезде пахло кошачьей мочой и жареным луком. Лампочка на площадке между третьим и вторым этажом снова перегорела, и этот пролёт приходилось проходить в полной темноте, на ощупь. Анна знала здесь каждую ступеньку, каждый выщербленный угол. Она считала их про себя: раз, два, три, четыре. Пять. Шесть. Лестничный пролёт. Ещё четыре. Площадка. Свет.
На улице моросил мелкий, противный дождь. Даже не дождь — водяная пыль, которая оседала на волосах и одежде, делая всё вокруг липким и неуютным. Рэй потянула в сторону пустыря за домом — туда, где росли кривые тополя и валялись остовы старых покрышек. Анна шла за ней, сунув руки в карманы, и думала о том, что завтра будет тяжело.
Она не верила в мистику, в знаки, в «годовщины» и прочую эзотерическую чушь. Доказательная медицина не оставляла места для суеверий. Но где-то глубоко, на уровне древней, животной части мозга, которая просыпается в человеке при виде открытого перелома или остановки дыхания, она чувствовала: завтрашняя смена что-то принесёт. Что-то, к чему её красный диплом и выученные наизусть протоколы окажутся не готовы.
Рэй остановилась у покосившегося фонаря, понюхала воздух и вдруг насторожила уши. Анна проследила за её взглядом. Ничего. Тёмный пустырь, мокрые кусты, далёкие окна соседних многоэтажек. Но акита продолжала смотреть в темноту, и шерсть на её загривке слегка приподнялась.
— Что там? — тихо спросила Анна.
Собака не ответила. Разумеется. Просто через несколько секунд расслабилась и потянула поводок дальше, к привычному маршруту.
Анна выдохнула. Пора домой. Завтра в семь утра на смену. Нужно выспаться. Нужно быть в форме. Нужно перестать думать о том, что случилось год назад на Каштановой, 12.
Она развернулась к дому, и капли дождя застучали по капюшону ветровки, как чужие шаги за спиной.
Глава1. Каштановая 12
Стеклянная дверь подстанции скорой помощи хлопнула за спиной, отсекая утреннюю морось. Анна вошла в тамбур, пахнущий хлоркой и старым линолеумом, и почти сразу столкнулась с Лёвой. Он выходил из ординаторской с двумя стаканчиками кофе в руках — один, судя по всему, для неё.
— О, Власикова! — Лёва расплылся в улыбке, но, встретившись с ней взглядом, осёкся. Улыбка стала чуть менее уверенной. — Ты как вообще? Вид у тебя...
Он не договорил.
— Нормально, — Анна приняла стаканчик, не замедляя шага. — Не выспалась просто. Кофе — это хорошо. Спасибо.
Лёва засеменил рядом, заглядывая ей в лицо. Двадцать четыре года, вечно взъерошенный, с красными от недосыпа глазами, но при этом энергичный, как щенок, которого выпустили гулять. Он работал фельдшером второй год и всё ещё не растерял энтузиазма. Анну это одновременно раздражало и вызывало что-то похожее на уважение. Сама она свой энтузиазм потеряла примерно год назад.
— Слушай, я тут статью ночью читал, — начал Лёва, пока они шли по коридору. — Про какой-то редкий синдром, не помню название, но суть в том, что у человека отказывает терморегуляция, и он перестаёт потеть. Представляешь? Кожа горячая, а пота нет. И дикая жажда. Прикинь, если такое на вызове встретить?
Анна споткнулась на ровном месте. Стаканчик с кофе дрогнул в руке.
— Не прикидываю, — сказала она ровно. — Ты лучше укладку проверь. Адреналин вчера перерасходовали на инфарктнике, доложи свежий.
Лёва кивнул, но взгляд его остался тревожным. Он явно заметил, как она споткнулась.
В ординаторской было пусто. Утренняя смена только собиралась: кто-то ещё переодевался в раздевалке, кто-то курил на заднем дворе. Анна села за стол, машинально отхлебнула кофе — горячий, сладкий, Лёва помнил, как она пьёт. Поставила стаканчик на заляпанную кругами столешницу и потянулась к журналу вызовов за ночную смену. Привычка, выработанная за три года: всегда знать, что творилось в районе, пока её не было. Не суеверие — просто профессиональная въедливость.
Она листала страницы не глядя, пробегая глазами строчки. Давление, температура, пьяный, падение с высоты собственного роста, снова давление. Ничего необычного. Анна уже собиралась закрыть журнал, когда взгляд зацепился за запись внизу страницы.
«03:17. Женщина, 34 года. Жалобы: резкая слабость, сухость во рту, кожа бледная, горячая на ощупь. АД 110/70, ЧСС 98, сатурация 96%. Госпитализирована в токсикологию. Бригада Смирнова».
Анна перечитала трижды. Бледная. Горячая. Сухая.
Она заставила себя закрыть журнал. Выдохнула. Достала телефон. Мама прислала сообщение в 6:45 — обычное, как по расписанию: «Доброе утро, доча. У нас дождь, сидим с папой дома. Как твоя смена?»
Анна набрала «Всё норм, только заступила» — и в этот момент из коридора донёсся голос диспетчера Иры:
— Власикова! Бригада семь-двенадцать, на выезд!
Палец завис над кнопкой «отправить». Анна нажала, сунула телефон в карман и поднялась.
— Лёва! Поехали.
Бабушке было восемьдесят. Давление двести на сто десять, пульс девяносто два, в глазах — страх и растерянность. Стандартный гипертонический криз. Анна работала на автомате: тонометр, фонендоскоп, капотен под язык, успокаивающий голос.
— Всё будет хорошо, Марья Петровна. Давление уже снижается. Лежите спокойно.
Лёва суетился рядом, подавал ампулы, заполнял карту. Бабушка, почувствовав себя лучше, принялась рассказывать про сына, который не звонит, и про соседку, которая ворует лампочки в подъезде. Анна слушала вполуха, кивая в нужных местах. Мысли были далеко — в ординаторской, над раскрытым журналом.
Через двадцать минут давление стабилизировалось. Анна оставила бабушку на попечение дочери, которая примчалась из соседнего двора, и вышла на лестничную клетку. Лёва уже ждал внизу, у машины.
Они сели в белый «форд» с красной полосой. Лёва — за руль, Анна — на пассажирское. Хлопнули дверцы.
— Ну чё, на базу? — Лёва повернул ключ зажигания.
— Давай.
Машина вырулила со двора и покатила по пустым утренним улицам. Лёва что-то болтал — про бензин, про то, что надо бы перекусить, про нового диспетчера, который путает адреса. Анна не слушала. Она смотрела в окно на проплывающие дома, серые от мороси, и думала о том, что совпадений не бывает. Есть закономерности, которые ты пока не можешь объяснить.