Кирилл Филатов – Дело 147-А (страница 8)

Градов посмотрел на часы. Восемь утра. Сорокин жил в области, в полутора часах езды. Если выехать сейчас, можно вернуться к вечеру.

Он набрал номер такси.

Дом Сорокина стоял на окраине деревни, в конце длинной березовой аллеи. Деревья стояли голые, черные ветви тянулись к серому небу, как переплетенные пальцы. Сам дом – старый, но крепкий, с высокой крышей и резными наличниками. Двор расчищен, дрова сложены аккуратной поленницей. Всё говорило о том, что здесь живет человек, привыкший к порядку.

Градов постучал в дверь. Открыла женщина лет шестидесяти – сухопарая, в тёплом платке.

– Вам кого?

– Леонида Аркадьевича. Передайте, Градов пришёл.

Женщина нахмурилась, но дверь открыла шире.

– Проходите. Он в горнице.

Градов снял пальто, повесил на вешалку. Прошел по темному коридору в комнату, где пахло старыми книгами, сушёными травами и печным теплом.

Сорокин сидел у окна в инвалидном кресле.

Он изменился до неузнаваемости. Двенадцать лет назад это был крепкий, грузный мужчина с громким голосом и тяжёлым взглядом. Теперь перед Градовым сидел сгорбленный старик с белыми волосами и трясущимися руками. Лицо было испещрено морщинами, глаза потускнели.

– Лев Осипович, – сказал Сорокин. Голос звучал тихо, с одышкой. – А я думал, вы не придёте.

– Знали, что приду?

– Знал. Как только Сережа Пожарский объявился. – Сорокин усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то от прежнего полковника. – Садитесь. Чай будете?

– Не откажусь.

Женщина – видимо, жена или сиделка – принесла чай в граненых стаканах с подстаканниками. Поставила на стол, бесшумно вышла.

Сорокин отпил глоток. Руки тряслись, чай плескался на блюдце.

– Вы знаете, что Пожарский мёртв? – спросил Градов.

– Знаю. По телевизору сказали. Сердце.

– Это было убийство. Калий в крови.

Сорокин поставил стакан. Его лицо не изменилось, но пальцы, лежавшие на коленях, сжались.

– Убийство, – повторил он. – Значит, добрались.

– Кто добрался?

– Вы думаете, я знаю? – Сорокин поднял на него глаза. В них была усталость. Глубокая, давняя. – Я двенадцать лет ждал, что за мной придут. Инфаркт, инсульт, несчастный случай. Но всё тихо. А теперь – Пожарский. Значит, началось.

– Вы закрыли дело, Сорокин. Вы приказали мне остановиться. Почему?

Сорокин долго молчал. В комнате было слышно, как потрескивают дрова в печи и где-то за стеной ходит женщина.

– Вы думаете, я хотел? – сказал он наконец. – Я был полковником, Градов. У меня была карьера, семья, будущее. А потом пришёл приказ. Сверху.

– От кого?

– Я не знаю имени. Мне позвонили. Сказали: «Дело закрыть, материалы изъять, свидетеля убрать с глаз». Я спросил – почему. Мне сказали: «Потому что иначе вы будете следующим».

– И вы испугались.

– А вы нет? – Сорокин посмотрел на него с неожиданной злостью. – Вы ушли. Просто взяли и ушли. А я остался. Я должен был смотреть в глаза людям, которых предал. Каждый день. Каждый чёртов день.

– Вы предали не меня. Вы предали правосудие.

– Правосудие? – Сорокин усмехнулся. – Градов, вы до сих пор верите в сказки? Там, наверху, нет правосудия. Есть деньги, связи и власть. А мы с вами – пешки. Я это понял раньше вас. И выбрал жизнь, как советовал вам.

– Кому вы звонили после того, как закрыли дело?

Сорокин замолчал. Его взгляд ушёл в сторону, к окну, за которым падал редкий снег.

– Я звонил одному человеку, – сказал он тихо. – Он сказал, что всё уладит. Что дело заберут, а Пожарский исчезнет. Я не знал, что они его убьют.

– Они? Кто – они?

– Люди Трофимова. Или те, кто стоял за Трофимовым. Я не знаю. Я не хотел знать.

– А теперь хотите?

Сорокин повернулся к нему. В его глазах мелькнуло что-то – страх, надежда, отчаяние.

– Градов, – сказал он, – вы зачем пришли? Хотите, чтобы я выступил свидетелем? Посмотрите на меня. У меня инсульт был два года назад. Я половину слов забываю. Меня любой адвокат размажет на первой же минуте.

– Я не прошу вас выступать в суде. Я прошу сказать мне имя.

– Имя?

– Человека, который вам звонил.

Сорокин снова замолчал. Пальцы его тряслись сильнее. Он взял стакан, отпил, поставил обратно.

– Это был мужчина, – сказал он. – Голос спокойный, уверенный. Представился помощником. Сказал, что звонит от имени человека, который «заботится о порядке». Я спросил, какого порядка. Он сказал: «Того, который был до вас и будет после».

– И вы поверили?

– Мне не оставили выбора. Через час после звонка ко мне в кабинет пришли двое в штатском. Положили на стол фотографию моей дочери. Сказали, что она учится в таком-то институте, живёт в такой-то общаге. И что с ней может случиться всё что угодно, если я не подпишу бумаги.

Градов почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Он сдержал её.

– Вы подписали.

– Я подписал. – Сорокин опустил голову. – Я трус, Градов. Я всегда был трусом. Но вы пришли, чтобы я вам это сказал? Или чтобы я дал вам имя?

– Имя, – повторил Градов.

– Я не знаю имени. Но я знаю, где можно его найти.

Сорокин с трудом поднялся. Градов хотел помочь, но полковник отмахнулся. Он подошёл к старому шкафу, открыл дверцу, достал из-под стопки белья маленькую коробку. Вернулся к столу, положил коробку перед Градовым.

Внутри лежал старый мобильный телефон. Кнопочный, без сенсора, с потёртым корпусом.

– Это мой рабочий телефон, – сказал Сорокин. – Тот, который мне выдали двенадцать лет назад. Я сохранил его. Там есть один номер. Входящий звонок. Тот самый.

Градов взял телефон. Экран был тёмным.

– Он не работает. Сеть давно отключили.

– Номер остался в памяти. Вы сможете узнать, кому он принадлежал. Даже если сим-карта давно не активна. У вас же есть знакомые в органах.

– Есть, – сказал Градов. – Спасибо, Леонид Аркадьевич.

Сорокин сел обратно в кресло. Казалось, этот разговор выжал из него последние силы.

– Не благодарите, – сказал он. – Я двенадцать лет носил это в себе. Может быть, теперь усну спокойно.

– Вы боитесь?

– Боюсь. Но уже не так, как раньше. – Сорокин посмотрел на него. – Вы будьте осторожны, Градов. Они не остановятся. Если Пожарского убили, значит, им есть что скрывать. И они не пощадят никого.

– Я знаю.