Кирилл Еськов – Rossija (reload game) (страница 93)

— А вы информированы, — доктор медицины побелел еще, уже куда-то в зелень.

— Неудивительно. Мы, крупные бизнесмены, очень ценим подобные сведения… Теперь о вас, доктор Фауст.

Доктор философии тем временем гулко глотал пиво, позвякивая зубами о край кружки. Услышав собственное имя, он поднял затравленный взор на собеседника.

— Для начала позвольте вам выразить свое восхищение, — неторопливо продолжал Бонд. — Вы — птица куда более высокого полета, нежели ваш суетливый коллега. И поэтому, кстати, само слово «валить» поняли в более возвышенном смысле, чем он. Доктор Менгеле думал о том, куда валить, а вы — кого валить.

Менгеле устремил на коллегу недоуменный взгляд. Тот не отреагировал.

— Вы на мелочи не разменивались, — продолжал Бонд, — а сразу предложили Императору детальный план завоевания Московии, пользуясь грядущей невдолге экономической катастрофой. Как это у вас там? — он взял со стола бумаги и начал с выражением зачитывать: «Нужно двести баркасов и двести орудий и еще десять тысяч по десять солдат — и сдадутся немедленно здешние люди и Европу немедля возблагодарят. Состраданье сколь можно подалее спрятав, надо сразу идти на Москву напрямки, там казнить и князей, и других аманатов, и развесить на сучьях вдоль Волги-реки». Кстати, а почему в стихах?

— Стихи лучше запоминаются, — доктор Фауст усилием воли подавил дрожь и говорил почти нормальным голосом. — Я не рассчитывал, что Его Величество сразу согласится с моим планом. Однако запомнившиеся строки должны со временем произвести свое действие на подсознательном уровне…

— Сразу видно теоретика, — с легким презрением обронил Бонд. — Чтоб вы знали: Император терпеть не может стихов… Ну хорошо. А для себя вы чего хотели? В письме вы набиваетесь в советники. А потом, после победы, небось, в наместники метили, в Gauleiter'ы?

— Да, — не стал таиться Фауст. — Я замыслил великие преобразования, но для этого мне нужна власть. Все эти Годуновы, Цепеши и прочие недотыкомки не в состоянии оценить величие моих идей. Я превращу Московию в процветающую имперскую провинцию!

— А если не получится? — прищурился Бонд. — Может же и не получиться — ну, как в прошлый раз?

Фауст пожал плечами.

— Не получится, так не получится. Отрицательный результат — тоже результат. Всё равно эта страна особой ценности не представляет.

— Воистину, «Страна, которой не жалко», — подтвердил Менгеле, доселе молчавший.

— Московитов никому не жалко, — согласился Бонд, — но есть нюанс. Правители этой страны считают, что не жалеть московитов — это их эксклюзивная привилегия, и крайне ревниво относятся к посягательствам на нее. Здесь за такое гарантирована квалифицированная казнь. Вас, доктор Фауст, скорее всего отдадут Росмылу: говорят, особо элитные сорта продукта варят именно из живых…

— Я вас понял, — Фауст собрался с духом. — Сколько вы хотите за молчание?

— Сколько? — развеселился вдруг англичанин. — Да моя компания могла бы скупить всю Москву, но ее не интересуют помойки!

— Чего вы от нас хотите? — хрипло подписал безоговорочную капитуляцию коммерции советник.

— Дружбы, разумеется! — лучезарно улыбнулся Бонд. — Мы — скромные бизнесмены, которых тут, в Московии, может обидеть любой silovik. Нам нужна информация, инсайды… и защита нашего бизнеса наверху — на самом верху, куда вы оба вхожи. Никакой политики, упаси бог — бизнес, один бизнес, и ничего кроме бизнеса, джентльмены!

— Да, кстати, — он картинно хлопнул себя по лбу, — забыл предупредить. Не исключено, что чуть погодя у вас возникнет соблазн меня убить. Скорее всего, как раз через те свои связи. Так знайте: я — против! Меня уже столько раз убивали, что мне это решительно надоело. В связи с чем, — тут он чуть обернулся назад, к своему предыдущему столику, — я хочу представить вам своих торговых агентов, prikazchik'ов по-здешнему. Я называю их «сэр Титус» и «сэр Флорус», прошу любить и жаловать; впрочем, на Континенте их знают и под многими другими именами.

Те степенно поклонились, пряча ухмылки в бороду.

— Они, помимо всего прочего, — продолжал Бонд, — обладают профессиональной памятью: могут практически дословно запоминать со слуха весьма длинные тексты; заметно длиннее нашего нынешнего диалога. Сейчас они слушали нас очень-очень внимательно. Да и вообще им многое о вас известно — например, где хранятся оригиналы тех ваших писем.

Засим вице-президент встал, подав сигнал своим приказчикам, и обратился напоследок к доктору философии с доктором медицины — на сей раз безо всяких смехуёчков:

— Может случиться, что один из вас совсем потеряет голову от страха и решит поскорей донести на другого, пытаясь выгородить себя. Так вот, имейте в виду: если один из вас будет арестован, внезапно, то письмо другого немедля попадет в ту же Контору, что произвела арест. А копии — в другие конторы того же профиля. Так что берегите друг друга: вы нужны нам оба, ясно?

…Глядя вслед удаляющейся троице, Фауст задумчиво произнес:

— Никогда еще не чувствовал себя таким идиотом… А вы, коллега?

Глава 30

If you are not free to say no, your yes is meaningless.

Если вы не вольны ответить «нет», ваше «да» ничего не значит.

От сотворения мира лета 7072, декабря месяца одиннадцатого и тринадцатого дня.

По исчислению папы Франциска 21 и 23 декабря 1563 года.

Москва, Белый город и Замоскворечье. Церковь и кабаки.

Странное дело, но Вологдин почти не удивился, когда его, в паузе молитвенного хора, тихо окликнули со спины:

— Здрав будь, герр майор! Или ты уже дослужился до старшего майора?

— Ты совсем рехнулся, воевода? — так же тихо откликнулся он, не поворачивая головы.

— Слушай меня внимательно, — прошелестело сзади, неслышно ни для кого вокруг за вновь ожившими хоровыми раскатами. — Я рискнул уйти из-под наблюдения, и в запасе у меня не более четверти часа. Жду тебя в кабаке, что наискосок от церкви, прямо сейчас. Пойдешь — проверяйся потщательней: моя информация — для тебя лично, а не для твоей Конторы.

Выждав для порядку две-три минуты, полковник принялся пробираться к выходу из церкви, не дожидаясь окончания службы: «И почему я не удивлен? — усмехнулся он про себя. — Да потому, что всё это время ожидал в глубине души чего-то подобного!..»

В кабаке, что «наискосок от церкви», он отыскал за угловым столом Серебряного, одиноко скучающего над кружкой пива, и вновь отметил: над внешностью того поработали классные профессионалы — ни дать ни взять натуральный иноземный негоциант, из сурьезных.

— Простите, у вас свободно? — поинтересовался контрразведчик по-немецки.

— Для соотечественника — безусловно, — ухмыльнулся тот; да, и с произношением — тоже полный порядок, акцент могли бы отловить лишь в самОй Неметчине. — Присаживайтесь, прошу вас. Hei, polowoi! — paru piwa!

— Я ведь тогда предупредил тебя всерьез, без дураков, — Вологдин перешел на язык родных осин, — чтобы ты держался подальше от всего, связанного с разведкой. А ты что?..

— Мне не оставили выбора, — хмуро откликнулся князь. — То есть это ОНИ думают, что не оставили. А выбор есть всегда…

Помолчали, пока половой расставлял перед ними принесенные кружки; Серебряный отогнал позабавившую его мысль — а как, интересно, отреагирует обслуга, если заказать, с иноземным акцентом, ливонские ржаные гренки с чесноком? — и продолжил:

— У нас очень мало времени. Предысторию «московского представительства Северо-восточной компании» излагать, надеюсь, не надо?

— Ну, Кёнигсбергскую историю можешь пролистать, — небрежно разрешил контрразведчик. — Это ведь те самые ребята, что извлекли из тюрьмы твою Ирину (кстати, поклон ей от меня, при случае), а потом ускользнули на фрегате королевского флота «Инвинсибл»?

— Да, но есть деталька, — скривился Серебряный. — Ирину сразу увезли в Лондон, на том самом «Инвинсибле». В охраняемый Секретной службой особнячок — как заложницу. А такого уговора у нас с ними, в Кёнигсберге, не было…

— Та-аак, — протянул Вологдин. — Выходит, ты настолько нужен в их московской комбинации, что…

— Да, похоже на то. И я даже догадался — зачем. Они, разумеется, не посвящают меня ни в какие детали, но я теперь большой мальчик — умею решать такого рода ребусы и без подсказок. Ребята там отчаянные, но даже и сами они не особо надеются выбраться из этой миссии живыми; ну а уж я-то для них и вовсе — расходный материал…

Вот оно как, подумал Вологдин: ассасины и «человек-серебро» как наконечник копья; не слишком похоже на обычный почерк вальсингамовой Службы, но, видать — приперло… Вслух же спросил:

— Расскажи-ка для почину что-нибудь, что может заинтересовать мою Службу. Что-нибудь новенькое — чего бы я не знал, но мог это проверить.

— Три дня назад, — откликнулся Серебряный, — Бонд завербовал человека из ближнего круга Годунова: нашего с тобой общего знакомца, коммерции советника доктора Фауста. Тот снёсся с Императором, секретно и лично, — а до письма этого добралась в Праге английская разведка. По предъявлении оного наш специалист по измененным состояниям сознания раскололся до задницы и согласился работать на Сизинг-Лейн.

— Правдоподобно, но бездоказательно, — усмехнулся Вологдин.

— А вчера доктор передал сообщение, важное и срочное: окружение Годунова тайно готовится к церковному кризису, скорому и внезапному. Такую информацию, как ты понимаешь, нашим взять было неоткуда.