Кирилл Еськов – Rossija (reload game) (страница 105)

Присоединившиеся к нему в трактире на Пятницкой люди Сильвера с прозрачно намекающими (и вполне, как он убедился в деле, заслуженными) оперативными псевдонимами «Шилов и Гвоздёв»; ясно, что они такие же «сержанты», как он — «лейтенант Петровский». Когда упыриное гнездо взлетело на воздух, и он отдал приказ «продолжать дезорганизацию тылов противника посредством перехвата и уничтожения нарочных», те сразу ушли — двойкой — к штаб-квартире Благочиния в Чистом переулке. А чем и где они на самом деле занимались в следующие часы — Бог весть.

По совести говоря, он даже и не ожидал, что «сержанты» выйдут в назначенную точку рандеву, мысленно выписав им увольнительные: на Пятницкой парни случайно услыхали о вещах, до такой степени не предназначенных для их ушей, что унырнуть под корягу и затаиться в тине до прояснения обстановки, было бы сейчас с их стороны понятной и простительной предосторожностью. Однако ж — вышли, отчитавшись о тех часах отсутствия перемазанным в крови пакетом из штаба Благочиния… И теперь вот они туточки, под боком — с четким пониманием: «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю». И с выходом на автономную линию связи с Сильвером…

А рискнуть с отправкой шефу немедленного доклада было для них совершенно верным оперативным решением. Ибо внезапное и непредвиденное исчезновение с шахматной доски тяжелой фигуры «Лубянка» разом поменяло для Годунова всю конфигурацию в этой, вроде бы безнадежно уже проигранной, партии.

Вологдин ничуть не сомневался: боярин по итогам Кремлевской разборки счел, что всё пропало, и, перекрестясь со словами «Спасибо, что живой», подался в бега. Пока еще он — не объявленный в розыск «изменник и вор», а триумвир, спешащий по государевой надобности. Якобы «на Западный фронт, поднимать полки на Москву», а на самом деле — к заготовленному загодя (с прошлого октября?) окну на границе, ну и дальше в Лондон, к своим авуарам. На пару с Сильвером-Двойным-Ключом — списав нас тут всех в утиль…

Ну, тут уж Бог ему судья, проехали. Но вот теперь, когда Лубянки больше нет, а взамен того в центре Москвы возник укрепрайон годуновцев, возглавляемых — хватит уже скромничать, Всеволод свет Владимирович! — дельным и харизматичным командиром, Годунову есть и чем играть, и о чем торговаться. И для командования Западного фронта он уже не политический погорелец-побирушка: за ним, оказывается, стоИт какая-никакая, но сила, и ведь черт его знает — как там еще качнутся весы в той Москве?.. Цепеня с его упырями в войсках ненавидят лютой ненавистью, над «царем Владимиром» потешаются в открытую, митрополит… ну а что теперь тот митрополит? — так что отчего бы тем полкам и впрямь не двинуться на столицу…

Только заключить перемирие с Ливонским вором, и…

Или… Ну, договаривай уже, хотя бы самому себе, Всеволод Владимирович!

Не перемирие ему надо заключать, а — ОТКРЫТЬ ФРОНТ тому Ливонскому вору… Законному, так сказать, Государю нашему Иоанну Васильевичу…

А что? — настроения-то в войсках на сей счет самые подходящие: «за что воюем» — давно уже никто не понимает, а слухи о житье в Иоанновой Новгородчине доходят самые прельстительные… Продаст, ох продаст Борис Феодорович Грозному тот Западный фронт, вместе с нами в придачу, в обмен на свой беспрепятственный проезд до Лондона; лучше ведь предъявлять там права на свои анонимные банковские вклады — не безвестным беженцем, кого всякий обидеть может, а статусным политическим изгнанником, верно?

И ведь всё к тому, что такой вариант он прорабатывал, среди прочих, давным-давно — минимум со времен той истории с перепиской Курбского… Предусмотрительный наш…

Вот вам и последний кусочек этой византийской мозаики встал на место!

— …Ну, и что делать-то будем, Всеволод Владимирович? — решился нарушить высокую командирскую думу Тургенев.

— С чем?

— С линией связи с этой преудивительной!

— Да не о том нам сейчас думать надлежит! — покривился Вологдин. — А о тех пушках, да о кашеварнях с лазаретом… Знаешь солдатскую мудрость: «На передовой только дурак строит дальние планы». Надо день простоять, да ночь продержаться — а там видно будет.

— А от тебя, Иван Андреич, — добавил он после секундной паузы, — жду предложений по сепаратным переговорам с преображенцами, прямо сейчас.

— …А потом они, конечно, спохватились и насели на нас довольно крепко. Так что последние две пришлось заклепать и бросить. И отступить, в соответствии с приказом, — закончил доклад лейтенант Некрасов.

— Потери?..

— Пятеро раненых, один — тяжелый.

— Отличная работа, капитан! — кивнул Вологдин, окидывая взором новенькие, «еще теплые», полевые пушки, разгруженные уже во дворе Знаменки с мобилизованных по окрестностям подвод и розвальней; четыре штуки — он на такое и не рассчитывал, если честно.

— Служу… — козырнул было новопроизведенный, и запнулся в затруднении.

А и вправду: чему и кому мы тут нынче служим, если вдуматься?

— Вольно, капитан, — пришел ему на помощь Вологдин. — Теперь озаботьтесь позициями под те пушки.

— Есть!

Хмуро поглядел на тучи, что вновь затягивали небо, превращая непоздние сумерки почти в темень, и перевел взгляд на обозначившегося рядом с крыльцом Котовранова:

— Срочное, Филипп Денисыч?

— Скорее да, чем нет, Всеволод Владимирыч. Пленный благочиннк напел: у них тут неподалеку, на Воздвиженке, захоронка белого, и пребольшая.

— Белого — в котором из смыслов? — усмехнулся Вологдин. — Впрочем, белое у нас точно не в избытке, так что и белый сгодится — хоть так. Срочно высылай группу!

— Уже выслана, — встречно ухмыльнулся Бобок.

— А по Кремлю — что-нибудь проясняется?

— Скорее нет, чем да, — помрачнел шеф «девятичей». — Работаем, но… Те ведь, как и мы, затворились наглухо. Вся наша агентура там, внутри, осталась без связи.

— Плохо. Любые новости оттуда — любые! — докладывать немедля.

— Слушаюсь!

Так, что там еще, из срочного? Ага!..

— А вас, сержант, — обернулся он к ожидающему в сторонке Шилову (старшему, похоже, в Сильверовой двойке), саркастическим нажимом выделив то обращение, — попрошу ко мне: есть разговор.

Обширный кабинет начальника Особой контрразведки, куда Вологдину пришлось, скрепя сердце, перебраться из своей уютной «одиночной камеры» на верхнем этаже, Странник обставил «в английском стиле»; точнее, в соответствии со своими представлениями о представлениях на сей предмет окружающих его аборигенов. Вышло довольно забавно.

— Итак, — приступил Вологдин, кивнув своему визави на гостевое кресло, — никаких документов на вас с Гвоздёвым я в архиве Службы не обнаружил. Даже в самОй Второй службе, к которой вы официально приписаны, никому ничего о вас толком неизвестно… Впрочем, копаться в гешефтах моего предшественника, — с этими словами он кивнул на украшавшую стену кабинета литографию с английским парусником, окутанным клубами порохового дыма, — я не собираюсь: не до того сейчас. Но что-то мне подсказывает, что чин у вас — не ниже лейтенантского, и что по-аглицки вы изъясняетесь если и с акцентом, то без особых проблем, — (тот продолжал слушать с той же вежливой полуулыбкой, будто речь шла не более чем о статях кобылицы или о благонравном поведении чьей-то племянницы). — Так что ознакомьтесь-ка с вот этими документами Барклай-банка — во-от отсюда. Если чего не поймете — я растолкую.

— Гм… Вы полагаете, — вполне светским тоном осведомился Шилов (ну надо ж его как-то называть…), — что у меня есть допуск к таким документам?

— Если и не было, — пожал плечами Вологдин, — считайте, что я его вам сейчас выписал. Просто чтоб вы уяснили для себя подоплеку сцены, разыгравшейся перед вами в том трактире на Пятницкой.

Шилов читал медленно, вбирающе; вопросов не задавал — в предмете разбирается; дочитав, отложил листки на край стола — осторожно, будто взятое за уголок надтреснутое стекло — и вопросительно поднял взор на Вологдина, ожидая продолжения.

— Как полагаете, сержант — зачем я ознакомил вас с этим топ-секретом?

— Разъяснить мне, что прежний хозяин кабинета, — тут он тоже кивнул на литографию с парусником, — сюда уже не вернется ни при каких обстоятельствах?

— Бинго! Поэтому вам придется либо подружиться со мной, либо отправиться прямиком в здешний подвал.

— Ну, это несложный выбор, — усмехнулся тот, и бровью, кажется, не поведя.

— Верно, — кивнул Вологдин. — Но вот вопрос: а что вы готовы принести на алтарь нашей с вами дружбы — прямо сейчас?

И, после точно рассчитанной паузы (для чего, собственно, и понадобилась вся эта прелюдия), проворчал:

— Так что там с попугаем?

— С каким попугаем? — удивился сержант; удивление то было весьма натурально сыгранным, но не вполне уместным по ситуации — что тот и сам понял, с секундным запозданием.

Ну вот, пущенная навскидку и наугад стрела вонзилась в самый центр мишени; «в бычий глаз», как выразился бы англичанин Сильвер.

— В Москве не так много попугаев, Шилов, чтобы спрашивать: «Какой?» Не прикидывайтесь дураком: вам это не идет! Или вы всё же выбрали — не дружбу, а подвал?

— Дружба предполагает взаимную откровенность, — не дрогнул тот; молодец, что тут скажешь.

— Ну, первый шаг навстречу могу сделать и я, — кивнул Вологдин. — У Странника есть в Москве собственная линия связи с Лондоном: спецголубятня с прикрывающей ее агентурной сетью. Именно через нее вы послали сообщение в Клин — первый пункт той голубиной эстафеты — об уничтожении нами Лубянки; временно отрывались от группы вы как раз для этого. Никто другой и никаким другим способом послать такую весточку не мог. По этому пункту — возражения будут?