— Евсеич, — полуобернулся он к стремянному — такому же старику, поседевшему в боях и походах, — шубу мою подай!
— Котору шубу? Хорьковую?
— Ее, знамо дело. Вишь как посвежело…
Минутою спустя он прошаркал, сломанно сгорбленный, навстречу Евсеичу, явившемуся из темных и безлюдных внутренних покоев с охапкой мягкой рухляди — а в следующий миг развернулся лицом к благочиннику, имея уже в руке извлеченный из рукава поданной ему шубы (хорьковой — по загодя уговоренному слову-сигналу) — аглицкий «Кузнец Вессон».
…Говорят, будто упыри умеют двигаться быстрее людей; но ведь не быстрее же пули!
Серебряной пули, самолично отлитой Бельским из фамильной гривны и освященной отцом Варламом, настоятелем храма Косьмы и Дамиана — как раз на такой вот крайний случай.
Дедушка старый, ему всё равно…
И прежде даже, чем благочинник осел на пол, свернувшись аккуратным калачиком и зажимая простреленный живот, а монахи выкарабкались из ступора, старик-стремянный открыл огонь на поражение из еще одной пары пистолей, терпеливо дожидавшихся своего часа под покровом хорькового меха, а воевода добрался уже до своей старой-верной сабли. ТрУсами монахи не были, и наутек не бросились — но боевой опыт их оставлял желать лучшего. Всё было кончено буквально за минуту: старый конь борозды не испортит.
Но ведь и — глубоко не вспашет, как гласит финальная, обычно забываемая, часть сего присловья. Как треснуть булавою (или саблей) воевода был еще не слаб, но вот удерживать в поле зрения одновременно всё творящееся вокруг — увы, увы!.. Вот и упустил из виду безоружного и вроде бы выключенного уже из игры серебряной пулей упыря-благочинника, и с запозданием среагировал на предупреждающий оклик «Боярин, сзади!» — а тот, собрав последние силы, прянул с полу и по-собачьи вцепился зубами в левую кисть воеводы…
Бельский, борясь накатывающим беспамятством, переводил взгляд с запоздало обезглавленного тела упыря — то на свою прокушенную кисть, то на саблю в другой руке, отгоняя предательски-малодушное «А, может, обойдется-рассосется?» Нет, не рассосется. И, пока он еще человек…
Протянул саблю окаменевшему Евсеичу и приказал:
— Руби — по локоть! Сей же миг!
— Боярин!..
— Руби!! Кому сказано?!!
Холод, холод. Тающий на лице снег — оттого и очнулся. Культя примотана к груди, грамотно. Евсеич везет его впереди седла — аккуратненько, будто умыкаемую невесту…
— Евсеич! Куда?
— На Знаменку эту ихнюю — куды ж еще-то?
В дверь Вологдинского кабинета резко постучали, и на пороге, не дожидаясь даже разрешения войти, вырос возвышенный им поутру до адъютанта Хан — и вид у бывшего командира группы захвата был совершенно офонарелый.
…За сегодня на Знаменку стеклось, мелкими ручейками, немало неожиданного народу — от оставшихся беспризорными приказных до смоленского героя Бельского (этот отбился, когда за ним пришли, потеряв при этом руку), — но узреть тут командира всех военизированных формирований Дневного дозора Иво Шенкенберга, собственной персоной, не ожидал, конечно, никто. И не подоспей вызванный Ханом Вологдин вовремя — такого перебежчика бы, пожалуй, шлёпнули на месте, невзирая на заступничество предусмотрительно прихваченного тем с собой годуновского лазутчика Векшина, засыпавшегося в Кремле и ожидавшего уже лютой смерти.
Иво был когда-то «рыцарем-разбойником — Raubritter», каких немало водилось в Эстляндии. Под занавес Ливонского похода его крохотное поместье спалили дотла молодцы Курбского, и он стал просто разбойником, безо всяких уже облагораживающих довесков. Дальше, однако, он и глазом не успел моргнуть, как оказался «легендарным полевым командиром, лидером эстляндского Resistance». Потом «партизанскую бригаду» его расколошматили вдребезги малютины Sonderkommando (по большей части из таких же Raubritter'ов как и он сам, но только поставивших на правильную лошадь), а Иво, с разбитой и оцененной головой, чудом улизнул через границу. Ничего кроме как добывать золото при помощи стали Иво сроду не умел, так что пришлось ему наниматься к московитам, «в услуженье к Кровавому режиму». Будучи, впрочем, человеком без предрассудков, карьеру он сделал в Московии очень даже неплохую — каковая карьера вычертила сейчас очередной зигзаг, приведя его в стан вчерашних смертельных врагов.
Картина творящегося в Кремле вырисовалась, из показаний наемника, такая.
Цепень пропал: где он сейчас, и жив ли вообще — никому не ведомо. Сей факт тщательно скрывают даже от своих — не только низшего, но и среднего звена, не говоря уж о публике: «Господарь работает с документами, рукопожатие крепкое». Ночные, правда, зуб дают, что Господарь жив, и что они это ЧУЮТ — но тут уж поди проверь (сам-то Иво был из необращенных, и такого рода чуйкой никак не обладал); дискутировать же с упырями на эту тему, разумеется, дураков нету. Лично он, Шенкенберг, полагает, что поскольку в нетях сказываются также и Чеснаков с доктором Менгеле, шеф дневных успешно эвакуировал тогда раненого Цепеня из Кремля на Лубянку, в медсанчасть — где все они и погибли при тамошнем загадочном взрыве…
(На этом месте Вологдин лишь зубами скрипнул, прокляв последними словами глупую-преглупую свою башку. Профессиональная память с издевательской точностью воспроизвела для него картину разоренного Лабораторного блока: Чеснаков, Менгеле и неведомый подопытный на операционном столе — веки в целебной смазке, холодный бинт на глазах. И сколь это ни прискорбно — думаю, что подопытный будет жить… Так вот за какой секрет обер-вивисектор неудачно попытался купить себе жизнь!..)
Как те остолопы на Лубянке доигрались до взрыва — никто в Кремле не понимает; да и не важно это уже — а важны последствия.
После смерти Пимена благочинники сразу метнулись под кромешников: собственного-то триумвира больше нету, а из двоих оставшихся Цепень не то чтоб явно сильнее, но внушает больший, парализующий волю, страх. Однако ближе к ночи соотношение сил меняется до неузнаваемости: кромешники, как выясняется вдруг, тоже сироты (в смысле — их предводитель подевался невесть куда и признаков жизни не подает), да вдобавок еще и погорельцы (их главная цитадель, со всем содержимым, лежит в руинах). Вот тут-то благочинники, предводительствуемые решительным парнем Данилой Семенычем Фоминым, и воспретендовали: типа, «Мы по-прежнему двумя руками за антигодуновский альянс, но извините — а с чего это вы в нем должны быть старшими партнерами? наш-то пай в совместном предприятии теперь всяко крупнее!»
К тому же благочинники знали, что внутри кромешников идут тёрки между ночными и дневными, и это дополнительно придало им наглости: мол, теперь мы как минимум их стравим, а, если повезет, то перетянем дневных на свою сторону (те в любом варианте миноритарии, но мы-то хоть не кусаемся!) Ну а дальше Благочинию, установившему контроль над всем «силовым блоком», оставалось бы лишь избрать, по своему усмотрению, нового Митрополита (или сразу Патриарха, один черт!) — дирижируя теми выборами при помощи упырей.
Только вот стрЕлка в ночном Кремле покатилась по совсем другой колее. Упыри почуяли, что проигрывают (Шенкенберг, сам командовавший в это время на улицах, предполагал, что дневные там по ходу дела переметнулись или, по крайней мере, явно заколебались) — и пустили в ход свой ultima ratio…
— Перекусали, что ли, прямо на стрелке, всех, кто не догадался вовремя слинять, вроде тебя? — уточнил Вологдин. — Так теперь командный состав и Благочиния, и дневных тоже состоит из одних упырей?
— Из обращенных, да. Потом те объявили Кремль — монастырем, а себя — братией во главе с игуменом: «Мы — опричь всех, опричники!» А сегодня они созвали на свой опричный молебен всё московское священноначалие, ну и бояр, до кучи, а там…
— А там обратили в опричники, да? И что — все эти иерархи да бояре вот так вот, не пикнув, явились? Со своей веревкой?
— Так воспитали, — пожал плечами Шенкенберг, — за все эти годы. Этим можно теперь и просто бумажную четвертушку показать, со смазанным угловым штампом какого-нибудь там сичевого куреня — и сойдет. А тут всё солидно: Государь с Господарем скликАют, якобы, пред свои светлы очи.
— Бог с ним, с Государем, — отмахнулся Вологдин, — но Господарь-то точно из них всю кровь высосет за такое самочинство! Если он жив, конечно.
— Вот именно: если жив. А этим сейчас нечего терять. Вообще нечего, понимаете?
— Понимаю, — тяжело кивнул предводитель Знаменки. — Прагматичная сволочь Цепень хотя бы держал своих последышей на поводке и регулировал их численность, а у этих-то грёбаных опричников, похоже, вообще крышу сорвало напрочь!
— Да, собственно, вся затея с тем опричным монастырем исходила как раз от новообращенных во главе с Данилой Фоминым; он сразу и выбился у тех в игумены. И мне сдается, — задумчиво промолвил Иво, — что цепешева старая гвардия теперь глядит на этих ребят… ну, не то, чтоб в ужасе, но примерно как бандиты с понятиями — на отморозков-беспредельщиков. И ни черта уже тех не контролируют…
— Так значит, — подвел итог Вологдин, — по ихнему плану, укушенные нынче иерархи перекусают попов, а те — свою паству; бояре перекусают свою челядь — ну и так далее, неостановимо… И всё это — только лишь затем, чтоб завалить нас тут, на Знаменке, пушечным мясом?
