Кирилл Еськов – Rossija (reload game) (страница 102)

— Мы идем вдвоем, с Михрюткой. Вдвоем! — повторил он с нажимом, адресуясь к открывшему было рот Хану. — Я бы вообще один пошел — умей я работать с замками. А устраивать беготню толпой под их стенами… Короче: как только Михрютка сладит с дверью, он подает вам сигнал, а я сразу — внутрь. Там — парочка штатских ханыг, сюрпризы исключены…

«Исключены, говоришь? — издевательски ухмыльнулся внутренний голос. — А ну как — вот чисто навскидку! — к Менгеле именно сейчас отконвоировали свеженького подопытного? И там, в блоке — еще один кромешник? или даже — двое? Что, не может быть такого?» «Заткнись, сволочь! — рявкнул он. — Я те ща покаркаю!»

…Снег, снег, снег. Улица пуста, совсем — выметена поземкой…

…Затишок от позёмки за часовней. Михрютка — взломщик божьей милостью, смахивающий внешне на мелконького рыжеватого подростка, изучает на ощупь дверцу. Выражение на его физиономии — будто он запустил шаловливые ручонки под сарафан призывно хихикающей девке.

…О, дьявол! — двое пьянчуг, этих ничто не берет… И, конечно же, черт несет их именно сюда!.. мимо нашей подворотни несет… оп-паньки! — и вновь нету на улице ни души, даже я ничего толком не разобрать не успел…

…Звонкий щелчок запора за спиной, и Михрюткино: «Пожалте, Всеволод свет Владимирович!» Уходящая вниз крутая кирпичная лесенка, дальние ступени ее желтовато освещены: хозяева дома. Я расслаблен и собран, собран и расслаблен — как на уроках Дедушки Нгуена.

Всё. Пошёл!

Р-ракшас! Тридцать три ракшаса!!

Так и есть.

Не один кромешник. И даже не два. Шестеро.

Двое в ночном черном — спереди, уже обернулись на звук.

Двое в дневном сером — чуть поодаль, обернуться не успели, но насторожились.

Двое в штатском — по сторонам лабораторного стола, на котором они потрошат какого-то бедолагу. Левый — Менгеле, правый — Чеснаков, этого-то кой черт сюда принес?? Да какая теперь разница…

Ну-ка, Великий Нгуен, покажем всё, чему я успел научиться!

Время послушно затормозилось, секунды стали длинными-длинными, и в течение каждой можно было сделать очень много разных движений и видеть всех сразу.

Два сюрикэна, облитых «жидким серебром», он послал в цель почти одновременно; память его даже зафиксировала лица обоих ночных, сплошь покрытые солнечными ожогами; один сразу повалился навзничь, с перерубленным горлом и фонтаном крови из сонной артерии; второй, однако, лишь покачнулся, зажимая рассеченную до кости скулу и лопнувший глаз, но был добит еще одним, пущенным в угон, сюрикэном — в переносицу.

Четвертый, последний свой, сюрикэн он послал в Чеснакова, выхватившего было пистолет; тот хрипко, по-поросячьи, завизжал, когда три перерубленных пальца его повисли на лоскутах кожи, а наградная пукалка, вся в золоченых финтифлюшках, бессильно вывалилась из изувеченной кисти.

Стрельбу с причитающееся к ней тревогой он, стало быть, пресек (а любых воплей в этих подвалах можно не опасаться), но вот дальше всё стало плохо. Чеснаков неверным шагом засеменил куда-то в темноту — наутёк? за подмогой? — и Вологдин бессильно осознал: уйдет, сволочь! О преследовании тут и речи не шло, ибо на него уже крепко насели дневные, и оба они были отличными бойцами, с нормальными саблями, а ему вот достался дурацкий, неведомо как попавший в ту оружейную захоронку Службы английский абордажный тесак, и он совсем уж было распрощался с жизнью, не чая дождаться своих, но те не подвели, нет, и левому из дневных вовремя прилетело ножом в шею (нож Михрютка метал отлично), а правого он рискнул оставить в тылу на попечение Хана, сам же тем временем рванул со всех ног в погоню за, считай, ускользнувшим уже шефом Дневного дозора, и таки достал его, достал у самой маленькой железной двери в стене (вот она, вот она!), тщетно пытающегося отомкнуть запор одной рукой…

Передышка: самое время перевязаться и глотнуть… Вернулся в рабочую зону Блока; там ребята его уже деловито прикончили, посеребренным оружием, нескольких обитателей вивария — тех, что сами были в лохмотьях черной и серой формы. Отхлебнув водки из чьей-то (Анчуткиной?) фляги, бросил беглый взгляд на полуголого подопытного, скорчившегося на лабораторном столе (лицо сплошь вымазано какой-то белой дрянью; веки в целебной смазке, холодный бинт на глазах), разглядел чуть поодаль еще пару завосковелых мертвецов с какими-то иглами и трубками, торчащими из вен, и, ощутив звенящее головокружение, шагнул к доктору Менгеле, что застыл у стены, прижав к груди какой-то гроссбух.

— У меня есть для вас важная информация, — умоляюще посулил тот, — важней не бывает! Жизнь — обещаете?

Хорошо и то, что Менгеле умер легкой смертью. Некогда было полковнику Вологдину. Поэтому он просто отмахнул тесаком доктору по голове.

Анчутка покидал Лабораторный блок замыкающим. Его взор, обегающий сцену напоследок, задержался на еще одном подопытном, что съежился на полу, прикованный наручниками к распахнутой дверце клетки.

— Тебя, видать, как раз к следующей вивисекции предназначали? — сочувственно поинтересовался оперативник; узник ничего не ответил, только быстро-быстро закивал — или это голова у него тряслась, будто у старца?

— Ну, стало быть, везучий ты парень! — постановил Анчутка и бросил узнику связку ключей, висевшую над конторкой Менгеле. — Извини, но нам недосуг — вы уж тут как-нибудь сами…

Всё дальнейшее распалось в памяти Вологдина на череду ярких, но не связанных между собой картинок.

…Подвальный коридор. Два вертухая, зарубленные им на посту в момент игры в карты; у одного так и зажата в горсти сдача: к одиннадцати — туз.

…Лицо миловидной девушки, сплошь в кровяных брызгах: выпущенные из камер заключенные размолачивают в мясо попавшего им в руки палача.

…А вот и сам он — как бы со стороны, историческая гравюра! — напутствует вооруженную толпу, выплеснувшуюся из подвалов в надземную часть здания:

— УБИВАЙТЕ ВСЕХ! А ДЬЯВОЛ ОПОЗНАЕТ СВОИХ!!

Ну вот и всё, милостивые государи.

Здание зачищено: упыри — в количестве 27 штук — перебиты все до единого. Дударь-Мармотный застрелился у себя в кабинете из своего золоченого пистолета, нюхая «живой порошок» с гитарного грифа — экое позёрство… Хотя по мне уж лучше так, чем как те гражданские экономические советники — голосившие напоследок, когда их волокли за ноги по лестнице: «Мы вообще нездешние!!»

Семерка наша, как ни удивительно, осталась Семеркой — ранения, правда, получили уже все до единого. А все безвозвратные потери пришлись на долю обретших свободу; но ведь и для тех — лучше уж ТАК, верно?

Здешние сейфы наверняка таят кучу всего интересного — от компромата до конфиската, — но курочить их сейчас нет времени: жадность фраера губит.

Главное — что оружейка здешняя не подвела: пороха у них там припасено столько, что хватит поднять на воздух пол-Кремля.

Ну что — даем отмашку изготовившемуся уже Хану?

— Махмуд! Поджигай!

Когда Анна открыла наконец глаза, Бонд, борясь со страхом, подумал: «Ну, и какие будут первые ее слова?»

Та оглядела сводчатый потолок потайной норки, куда определил их на постой Савельич, и высказалась так:

— Надо уносить ноги из этой мышеловки, немедленно.

— Молодчина! — облегченно выдохнул коммандер. — Вот теперь я вижу, что мозги твои в полном порядке!

— Сколько?.. Сколько я уже тут?

— Не так уж долго, — уклонился он от прямого ответа. — Давай-ка подкрепись! — и у губ ее появилась чашка с каким-то густым темным питьем.

— Что это?! — отпрянула она.

— Да уж не кровь, не волнуйся! Это чоколятль — такая хитрая затируха из мексиканских бобов, еда и стимулятор в одном флаконе. Входит в рацион наших коммандос.

— Горько… — сморщилась она.

— Да уж, — хмыкнул он, — не лакомство, это точно. Мне как-то раз в рейде пришлось неделю продержаться на одной этой дряни — представляешь?

— Бедный ты мой… Но я опять про «уносить ноги». Нас ведь небось ищут все здешние силовые структуры…

— Вот уж не думаю, — покачал головою он. — Помнишь, мы с тобой сошлись на том, что единственный наш шанс унести ноги — это если в момент похищения попугая Николас-Чудотворец пошлет нам какую-нибудь «всеобщую неразбериху»? И таки он ее нам послал! — это уж не ты ли так результативно за нас помолилась?

— Не ёрничай! — хмуро одернула она его.

— Ладно, прости дурака… Короче: митрополит помер в одночасье, триумвират распался, банды триумвиров вцепились друг дружке в глотку. В городе Bellum omnium contra omnes, и всем им точно не до нас. Разве что лично Сильверу, но и этому придется тогда работать не от Конторы, а от себя, а это — переживем… Держи-ка вот, для пущего твоего спокойствия, — с этими словами он положил ей под руку заряженный пистолет, — а я выгляну за новостями к Савелу с князем.

С этими словами он двинулся к занавешивающей вход в их «апартамент» епанче, но был остановлен ее негромким окликом:

— Джимми! Я хоть и была там уже, считай, без памяти — но про «миссис Бонд» расслышала. Это вообще — как прикажете понимать?

— Как-как… — пробурчал он, обернувшись в совершенно неожиданном для себя смущении. — Как скажете, сэр!

— Я подумаю, — величаво кивнула она, а он убедился, окончательно и бесповоротно, что даже за мимолетную тень этой улыбки, притаившейся в уголках ее губ, отдаст всё на свете. Без раздумья.

Тут как раз на пороге возник Серебряный, и как раз с новостями.