Кирилл Еськов – Америkа (reload game) (страница 30)

Евдокимов пишет далее, что когда он осознал – во чтО они вляпались (численность гарнизона оказалась едва ли не вдвое больше, а доля англичан в нем – почти вдвое выше, чем значилось в предвоенной разведсводке), первой пришедшей ему в голову мыслью было: британская разведка просто-напросто заманила их в ловушку, подкинув через службу Володихиных дезу о слабой защищенности Калькутты – после чего добавляет пару-тройку крепких солдатских выражений по адресу компанейских разведслужб… Справедливость требует, однако, признать, что в этих своих претензиях калькуттский герой неправ: разведка Володихиных работала вполне качественно – просто ситуация в Бенгалии менялась слишком быстро (опасность мятежа стремительно росла – откуда и усиление столичного гарнизона), а собранные разведданные – как обычно, увы – доходили до адресата с опозданием.

На принятие решения генералу были отпущены минуты. Можно было, пользуясь ошеломлением противника, немедля уносить ноги – сделав вид, будто тот Андреевский флаг над Калькуттой и есть достигнутая цель похода; при посадке на корабли наверняка начался бы нарастающий бардак с мясорубкой, пришлось бы отрядить невозвратимый заслон, прикрывающий отход основных сил, et cetera – но бОльшую часть десанта, вероятно, все же удалось бы спасти. Или – опять же, пользуясь ошеломлением противника – блефовать: продолжать наступать, не давая британцам ни минуты передышки и не позволяя им осознать толком, насколько, в сущности, слабы атакующие; Евдокимов выбрал второе – и попал в итоге как образец для подражания на страницы сочинений об искусстве войны и в курсы военных академий.

Заметим, что амплуа, в коем Евдокимов фигурирует в тех сочинениях и курсах, вряд ли пришлось бы по вкусу ему самому. Он действительно был атакующий, агрессивный генерал, стремительный в решениях и действиях – но главной, фирменной, чертой боевого почерка этого несравненного мастера маневренной войны была общеизвестная его неприязнь к лобовым атакам. В войсках всем была памятна история времен Никарагуанской кампании, когда некий юный лейтенант проявил инициативу и героически захватил важную высоту, невзирая на собственное ранение и потерю бОльшей части личного состава, и услыхал вместо благодарности: «В следующий раз за такой штурм я вас расстреляю за сараем. Зарубите себе на носу, лейтенант: пехоту нельзя гнать в лоб, без артподдержки, на укрепленные позиции – она от этого портится!» В Калькуттском же сражении генерал, будучи лишен свободы маневра (как в переносном, так и в прямом смысле) принужден был добывать победу именно в непрерывных фронтальных атаках со столь ненавистными ему разменами фигур. Тот умиляющий публику эпизод, когда в критический момент сражения Евдокимов лично водил своих морпехов в штыковые (не получив при этом ни единой царапины – что, впрочем, неудивительно, ведь берсерков не берет железо…) сам он оценивает совершенно иначе: «Не генеральское это дело – в чужих солдат штыком тыкать! Профнепригодность, вообще-то...»

Главные события развернулись вокруг захваченного спецназом здания арсенала. Принявший командование гарнизоном майор Хейтон приказал «отбить арсенал немедля, любой ценой» – и приказ этот, похоже, стал для англичан роковым: начатый второпях, без должной подготовки, безрезультатный штурм, в котором полегло почти две сотни солдат и полтора десятка офицеров, подорвал общий боевой дух настолько, что идти на повторный приступ отказались не только сипаи Компании, но и Йоркширский полк Королевских вооруженных сил. Пытаясь вдохнуть в йоркширцев утраченную отвагу, Хейтон сам пошел в атаку в первых рядах – и был буквально разорван на куски одной из флегмитовых ручных гранат, которыми щедро осыпали врага обороняющиеся. (В ближнем бою гранаты те оказались поистине ужасающим оружием. То же можно сказать и о револьверах – ими у калифорнийцев, в отличие от англичан, был вооружен не только офицерский, но и рядовой состав: пятизарядные «калашниковы» со съемным барабаном и 220-миллиметровым стволом обеспечивали на пятидесятиметровой дистанции небывалую интенсивность огня при вполне приемлемой точности – а бОльшая дальность в уличном бою и не требуется…) Именно в этот момент и последовала отчаянная контратака прорвавшихся на выручку к спецназовцам О’Хары морпехов под командой самогО Евдокимова; не выдержав штыковой, лишившиеся командира британцы дрогнули и начали беспорядочный отход в направлении казарм.

Тщетно пытаясь прикрыть то отступление, возглавивший оборону (да-да, именно – оборону!..) капитан Кроуфорд выложил на стол свой туз-из-рукава: батальон гуркхов. Маленькие неустрашимые горцы пошли вперед со своим кличем «Jai Mahakali, Ayo Gorkhali!» («Слава Великой Кали, гуркхи идут!») – но путь им заступил тлинкитский батальон капитана Риттельмейера. Бог его знает, каким нюхом они почуяли друг друга, но что почуяли – факт. Огнестрельным оружием не воспользовались ни те ни другие (вроде как – неспортивно…), и сразу сошлись в рукопашной. Европейского образца мундиры никого не могли тут ввести в заблуждение: это бой между древними племенами, по правилам вполне палеолитическим, когда войны велись на уничтожение – и никак иначе… Гуркхи полегли там все до единого, не отступив ни на шаг; тлинкитов уцелела горстка – они сейчас громкими криками «Gwi! Gwi!» благодарили за дарованную победу своего божественного прародителя, Ворона Йэла.

Почему-то именно поражение гуркхов в том поединке психологически добило англичан. Плюс к тому – из-за потери арсенала начал уже сказываться вполне реальный недостаток боеприпасов, а продолжающие падать на расположение бриттов ракеты, запускаемые с переносных станков, тоже не добавляли бодрости. Когда же блефующий напропалую Евдокимов бросил в бой последний-распоследний свой резерв (три десятка выклянченных у Максудова морячков, которые, просочившись вдоль крепостной стены, обозначили атаку на дальние от реки, находящиеся в тылу у англичан, ворота Святого Георга), и кто-то там, как водится в таких случаях, в панике заорал «Отрезали!! Окружают!!!», у Кроуфорда вдруг сдали нервы и он отдал вполне абсурдный приказ: идти на прорыв, пробиваясь из крепости – «этой мышеловки» – наружу. Сие и было им успешно исполнено – ибо никому, конечно, и в голову не пришло ему в том препятствовать...

А если кто скажет «бегство с поля боя» – никак нет: это действительно был «прорыв из окружения»! Во всяком случае, британский трибунал, разбиравшийся позже в причинах того калькуттского позорища, конкретно Кроуфорда счел именно дураком, а не трусом или изменником – и, надо думать, имел к тому основания.

«Тогда считать мы стали раны» – а посчитать там было чего…

Евдокимов лишь зубами скрипнул, получив сводку: полегла треть десанта – 167 убитых, 312 раненых, почти сотня из них безнадежны; то, что англичане, даже обороняясь, умудрились потерять почти вдвое больше, служило довольно слабым утешением. Ни в одной из прошлых своих операций (и, добавим, ни в одной из будущих) он и близко не допускал такого процента потерь личного состава; если бы ему сейчас сказали, что вот, «По достоверной информации, извлеченной из хрустального шара, в войсках его отныне станут величать исключительно “Калькуттским мясником” » – воспринял бы как должное. Всё-таки партизанские командиры и офицеры коммандос (как он начинал в Никарагуа – таким по сути и остался) органически не способны относиться к своим бойцам как к расходному материалу – и это, при любых их талантах, напрочь закрывает им путь к вершинам военной карьеры…

Генерал находился сейчас в здании арсенала, где на ложе из сдвинутых оружейных ящиков умирал его любимец Шон О’Хара. Удержавший арсенал Второй Тлинкитский понес чудовищные потери (младший комсостав был выбит практически весь), но майор оставался невредим почти до самого конца сражения, когда его нашла-таки пуля английского снайпера – вошла под правую ключицу, вышла из-под лопатки. Ирландец был в сознании и даже пытался шутить («Вы, никак, опять остались без нашивки за ранение, мой генерал? Экая незадача…»), но доктор Вернер в ответ на немой вопрос Евдокимова весьма выразительно показал глазами ввысь. А тут еще объявился сержант-тлинкит Вушкитаан, бесцеремонно влекущий за собой печального человечка в сутане и широкополой шляпе: он, вишь ты, сумел отыскать среди пленных настоящего католического шамана, Патер-Брауна – чтобы тот должным образом проводил великого воина Шона в Страну песчаных холмов; индеец был до того горд своей находкой, что у Евдокимова не хватило духа его выбранить... Генерал саморучно прикрепил к окровавленному мундиру О’Хары «Николу с мечами» – свой собственный, со свежей вмятиной от пули – и осторожно передвинул руку умирающего так, чтобы тот смог сам ощутить под пальцами колкий металл орденской звезды: «Спасибо тебе, Шон! Кабы не ты, нас бы тут точно всех прикопали…» – «Это… хорошая смерть… мой генерал… правильная…»

Всю эту мужественную скорбь вполголоса разом развеял победительно-бестактный майор Злотников – шкафчик семь-на-восемь, помавающий трофейной бутылкой темного стекла: «Глянь, чего я в ихней конторе надыбал, Шон! Ты не гляди, что початая – зато из личных запасов вице-короля Индии, или как его там!» – и, воспользовавшись общим замешательством, склонился над умирающим и дал тому отхлебнуть, снисходительно пояснив: «Единственное, что может спасти смертельно раненого ирландца – это хар-роший глоток вискаря!» Доктор дернулся было вмешаться, но лишь рукой махнул – а, чего там, хуже уже не будет… По прошествии же пары секунд О’Хара с чувством выдохнул: «Божественно!», сделал попытку приподняться на локте и, обведя взглядом скорбящих, постановил: «Вы чего, решили – я так и отчалю, не допивши Это? Не дождетесь!»