Кирилл Еськов – Америkа (reload game) (страница 10)

Избранный Елизаветой Петровной modus operandi, исчерпывающе описываемый максимой «Не сломавшееся – не чини!», оказался вполне удачен. Отступные в размере сорока процентов чистого дохода Компании, безвозвратно уплывающие в Петербург в виде налогов казне и дивидендов Императорской фамилии, казались Петрограду не столь уж высокой платой за то, чтоб на их землю и впредь не ступала нога «всех этих фискалов, профосов и обер-прокуроров». Калифорнийский Navy, которому и так уже настала пора «вырасти и повзрослеть» в видах защиты бурно растущей морской торговли Компании в Китае и Южных морях, обязался также блюсти от иноземных посягательств пацифические рубежи Российской империи («…Хотя с трудом представляю себе, compañeros, стратега, чтоб покусился на оные рубежи...»); взамен же те корабли получили право при нужде поднимать, в дополнение к компанейскому вымпелу, имперский Андреевский флаг – весьма нелишнее при трениях с китайскими властями и европейскими конкурентами. Петербургское представительство Компании, обзаведшееся еще и иркутским филиалом, успешно организовало названную впоследствии «Вторым Исходом» эмиграцию через Охотск тридцати с лишним тысяч так и не прижившихся в Забайкалье и Якутии веткинских староверов (по ходу дела там, правда, пришлось раздать на разного рода взятки умопомрачительное количество золота – ну, это дело житейское); из Европейской части России удалось отправить, через Мексику, еще восемь тысяч, в том числе, кстати, и нескольких подавшихся вдруг в раскол видных предпринимателей-новообрядцев: тем, видать, вконец обрыдло бодаться тут с неистребимым племенем подьячих, что «любят пирог горячий»…

В остальном же отношения Петрограда с Петербургом свелись к почтительному переименованию пограничного Новоархангельска в Елизаветинск и наречению в честь государыни новооткрытого архипелага в центре Пацифики – цепи вулканических островов, расположенных почти точно на полпути между Америкой и Азией и ставших впоследствии ключевым звеном в системе коммуникаций, связавших Калифорнию с Южными морями (на сей раз удалось обойти даже фундаментальный географический закон: «Эти чертовы англичане всегда успевают воткнуть свой Юнион Джек в каждую кучу вулканического пепла, едва лишь она возвысится над поверхностью океана, и наречь ее именем текущего лорда Адмиралтейства»). Государыня, в свой черед, вовсе не стремилась смущать умы подданных картинами американской жизни, почерпнутыми из отчетов Панина (вроде всеобщей грамотности тамошних крепостных, обучаемых – в обязательном порядке – в школах Компании), предпочтя, чтоб та Русская Америка и впредь пребывала для всей прочей России в своем китежеподобном зазеркалье; исправно платя при этом денежки, разумеется.

Петербург настолько вошел во вкус брать деньги из той волшебной тумбочки, не задумываясь об их происхождении, что у Екатерины Великой дошли руки обревизовать унаследованное ею заокеанское хозяйство лишь год спустя после восшествия на престол. Как известно, впечатление, произведенное на нее панинским архивом, а в особенности историей «Гишпанской клятвы», оказалось таково, что из груди монархини исторгся исторический вопль: «Да они же там все бунтовщики, хуже Пугачева!!» На что воспоследовал исторический же ответ князя Потемкина, в ту пору еще не Таврического: «Другой Америки, матушка, у нас для тебя нету!» (Исторические фразы, заметим, тем и хороши, что на их общеизвестность никоим образом не влияют скушные исторические реалии – вроде того, что на момент монаршего вопля будущий «Анпиратор Петр Третий» еще исправно нес службу в казачьих частях Ея Величества…)

Впрочем, по части как ума, так и незашоренности Екатерина ничуть не уступала своей предшественнице. Сами посудите: есть у нас… ну, скажем так: протекторат, что неукоснительно соблюдает взятые на себя непростые обязательства перед Метрополией, обеспечивая едва ли не пятую часть поступлений государственной казны (не говоря уж о доходах царствующей фамилии) и избавляя Империю от разорительной необходимости заводить на Пацифике собственный флот. Можно, конечно, попытаться обратить тот протекторат в губернию (рискуя потерять его вовсе), но – чего, собственно, ради? И – как, какими силами? А еще того важнее – мы ведь тоже брали на себя… некоторые обязательства, и ни единого повода отступить от таковых нам пока не дали; ну а коли так – Pacta sunt servanda,[13] с мудростью древних не поспоришь…

На аудиенции, данной ею вскорости главе петербургского представительства (читай: послу) Компании, императрица живо интересовалась последними свершеньями compañeros (эффектно поставив посла в тупик вопросом – вправе ли она сама претендовать на сие обращение; сошлись на том, что в общем-то вправе, но лучше всё-таки оставить более традиционное «Ваше Императорское Величество»…) – такими, как учреждение в Петрограде собственной школы навигаторов, открытие богатых золотых россыпей на реке Юко в Новой Сибири и заключение союзного договора с королем Хавайи – самого крупного острова в архипелаге Елизаветы. Особенно впечатлили государыню масштабы и темпы строительства флота на петроградских верфях; на ее потрясенный вопрос: «Но как умудряются?..» последовал лаконичный ответ: «Не воруют».

Засим императрица передала послу депешу для Панина, доверительно сообщив о ее содержании: государыня жалует графа за верную службу орденом Андрея Первозванного, имением о тысяче душ в Курской губернии и именованием Панин-Калифорнийский; она надеется, что тому хватит сил и бодрости духа продолжить свою службу в Америке, ну а коли ностальгия по курским соловьям уже неодолима – что ж, пусть тогда сам подберет себе преемника, с тем, чтобы тот «сохранил курс». Никаких иных слов государыней сказано не было – да они и не требовались: молчаливое Елизаветинское «Не сломавшееся – не чини!» дополнилось молчаливым Екатерининским «Не тобой построено – не тебе и ломать!» – вполне недвусмысленный Наказ всем грядущим привилегированным акционерам из дома Романовых…

Массовую эмиграцию староверов императрица, впрочем, остановила – но ни на йоту не отступив от позиций предшественницы: своей собственной политикой предельной веротерпимости, так что ехать тем стало, в общем-то, незачем; ну и благо. Более того, именно в Калифорнии и укоренилась по-настоящему Единоверческая церковь – активно продвигаемый Потемкиным проект примирения старообрядцев с новообрядцами-«никонианами»: ладно, пускай все обряды, чины и уставы ваших общин будут старообрядческие – только признайте новообрядческое священноначалие! В России проект особого успеха не возымел, а вот в Русской Америке он неожиданно пришелся ко двору: прагматичные калифорнийцы, столкнувшиеся к тому времени с неразрешимой местными средствами проблемой отсутствия епископата, оказались вполне готовыми признать административное главенство иерархов из Петербурга (все равно далекого, как другая планета) – в обмен на присылку епископа, который «состоял бы “при старообрядчестве”, совершал бы все богослужения по старым книгам и рукополагал бы для старообрядцев священнослужителей, каких они сами изберут» (конец цитаты). Каковой епископ и был им в итоге прислан: государыня (по наущению Светлейшего) лично надавила на отчаянно противившийся тому Синод – и сплела тем самым одну из немногих ниточек, реально связывающих заокеанскую Колонию с Метрополией.

Любопытно, что единственный эпизод сколько-то массовой эмиграции из России в Екатерининскую эпоху опять-таки был связан с Америкой, когда Русско-Американской Компании (в лице Панина) удалось, а Российской империи (представляемой Потемкиным) – пришлось на пАру сложить совершенно головоломный пазл, обернувшийся спустя полвека появлением на мировой карте Свободной Конфедерации Техаса. Дело было так.

В то время на всем гигантском пространстве субтропических равнин, окружающих с севера Мексиканский залив, постоянные поселения европейцев существовали лишь в долине Миссисипи – во французской колонии Луизиана, да еще на западе испанцы возвели крепость Сан-Антонио, в тщетной попытке защитить от непрестанных атак апачей и команчей несколько католических миссий. Проиграв вчистую на Американском театре Семилетней войны, Франция принуждена была отдать Восточную Луизиану, вкупе с Канадой, победительнице-Англии; содержание же «подвешенных» миссисипских поселений посреди дикого Североамериканского континента сделалось бессмысленным, и Западную Луизиану, от Нового Орлеана до Сент-Луиса, Париж уступил союзной Испанской короне. Это послужило испанцам некоторым утешением за потерянную в результате той же войны Флориду, однако легкость, с какой британские десанты захватывали перед тем испанские владения – от Гаваны до Манилы, – ясно показала и Мадриду, и Мехико: удержать ту Луизиану без нормальной, регулярной колонизации земель к северу от Рио-Гранде все равно не выйдет. Колонизация же та невозможна из-за ожесточенного сопротивления немирных индейцев Техаса, а на то, чтоб его сломить, у Мехико нет ни ресурсов, ни куража: замкнутый круг.

Между тем в Южной Америке, в Парагвае, подошел к трагической развязке проект ордена иезуитов по приобщению к цивилизации индейцев-гуарани. Успехи «Государства иезуитов» были столь ошеломляющи (всеобщая грамотность и переход к мануфактурному производству, при достаточно бережном сохранении общинной структуры индейского социума), что окружающие «цивилизованные народы», испанцы с португальцами, почли необходимым быстренько стереть ластиком с мировой карты этот обижающий их исторический феномен – истребив примерно треть тамошнего населения и вернув уцелевших в более приличествующее им первобытное состояние. «Парагвайский эксперимент», вкупе с не менее впечатляющими успехами иезуитов по части организации в самОй Европе системы элитного образования и «социальных лифтов», практически неподконтрольных местным властям, переполнил чашу терпения католических монархов. Испанский король Карл III обошелся с иезуитами примерно как некогда Филипп Красивый – с тамплиерами: в один прекрасный день, согласно его указу-«Прагматике», по всей Империи иезуиты разом были взяты под стражу, а их вкусненькая собственность, на фантастическую сумму 71 483 917 серебряных песо, конфискована; жечь, правда, никого не стали – на дворе всё-таки не XIV век, а просвещенный XVIII – ограничившись изгнанием из страны; ну, а что при этом из 2260 членов и послушников Ордена, арестованных в Новом Свете и препровождаемых в метрополию, больше сотни до Кадиса не дожили – так это ж вам, чай, не морской круиз... Пример Карла вдохновил королей Франции, Португалии и Неаполя, причем в Португалии всё прошло не в пример жестче, чем по относительно вегетарианскому «испанскому варианту»: большинство здешних иезуитов оказалось в тюрьмах, где иные из них провели по восемнадцать лет, до смены режима. Через небольшое время под давлением тех монархов Папа Климент XIV запретил Орден, а генерал его Лоренцо Риччи окончил жизнь в подземельях римского замка Сан-Анджело.