Кирилл Берендеев – Насильник и убийца (страница 8)

Эксперт подъехал вместе со мной, удивительная точность, а ведь не сговаривались. Квятковский, первый помощник и ученик Турсунова, и такой же дока, при встрече мы обменялись понимающими взглядами. В ходатайстве я настоял на заборе пробы и у Шалого, чтоб исключить ошибку. В знакомую комнатку СИЗО привели обвиняемого.

Вид у него стал еще более жуткий: лицо приобрело изжелта-лиловый оттенок. Говорил он с заметным трудом, губы плохо слушались. На прибывших, включая меня, смотрел с опасением. Когда ему пояснили суть, немного успокоился, а после взятия пробы попросился на разговор.

Мы остались одни.

– Что, удастся отвести? – спросил он, едва хлопнула дверь.

– Но я понял, что вы эту игрушку первый раз видите, – подчеркнуто вежливо произнес я. – Лучше во всем удостовериться. Тем более, оборудование у судебных экспертов старое.

– Но я правда первый раз вижу, – Авдей буквально прошипел эти слова, кривясь от неприятных ощущений, слова давались ему с трудом. – Зачем она мне, руками проще. Это всё немцы, их извращенцы придумают…

Шалый закашлялся, нижняя губа у него начала кровоточить. Я отвел глаза. Помедлив, произнес:

– А по результатам анализа будем думать, как действовать дальше.

– Но если на ней следы той девчонки, тогда…

– Сперва посмотрим, что эксперт скажет.

– Ему можно верить?

– Нужно. Он в таких делах спец, – я вдруг заметил, что Шалый больше не решается называть меня на «ты», но и на «вы» пока не выходит. Что же, хоть один плюс.

– И долго ждать?

– До пяти дней. Мне как постоянному клиенту, сделают быстрее. В начале будущей недели увидим готовое.

– Только б не нашли, – мрачно произнес он. Вот странно, вроде без нажима, просто сказал, но я вдруг проникся этой фразой, посчитав ее идущей от самого сердца. Потому решил переменить тему и спросил его о содержании в карцере. Авдей рукой махнул.

– Лучше там, чем вот так снова, – он опять закашлялся, я попросил охрану привести врача. Разговор и без того короткий, подошел к концу, Шалого повели на осмотр.

Гусева пришлось дожидаться. Человек необязательный, он и до того откладывал разговор, а когда я прибыл в его квартиру, расположенную в доме напротив здания, где проживала семья Дежкиных, но только числящейся по Электродной улице, то застал только жену и ее знакомую, они собирались уходить. Супруга понятия не имела о моем визите, задержись я на пару минут, и поджидал бы свидетеля в коридоре.

Он прибыл через полчаса, если не позже, я устал смотреть на экран сотового. Спохватился, напрочь позабыв о моем визите, открыл дверь, пригласил на кухню. Предложил налить, хорошо, только чаю. Удивительно, но в субботний вечер, когда обычно собутыльники собираются похорошеть, под хмельком был один только Борщов. Видимо, частые визиты следователя нарушили их «мушкетерскую» традицию, как ее назвал сам Гусев. Я еще спросил, отчего так.

– Ну как же, три мушкетера, – тут же принялся пояснять он, подливая душистый чай из шиповника с чабрецом и подкладывая кусочки пирога, извлеченного из недр объемистого холодильника.

– Но вас четверо.

– И их четверо было, про гасконца не забудьте.

При всем разгильдяйстве Василий оказался самым обстоятельным и обаятельным из всей честной компании. Он твердо запомнил время прибытия Шалого, уверяя меня, что это случилось еще до того, как он принял на грудь первую стопку, то есть в половине пятого. Сослался на доминошника, который – и это тоже традиция, – ежепятнично раскладывал во дворе дома кости со своими товарищами, обычно, стучали они по часу-полтора, до новостей. И выходили всегда в одно время. Гусев последние полтора года перебивался случайными заработками, неудивительно, что обычаи соседей были ему столь хорошо известны. Я надавил на него, проверяя, хорошо ли он помнит события того дня. Оказалось, так себе, но главное, время может подтвердить Ефим, тот самый доминошник, который прогонял их от стола, где уже раскладывал кости, предвкушая захватывающие партии.

– Я почему запомнил: он всегда выходил во двор, как жена начинала свой сериал смотреть. Они постоянно собирались, скверная погода или хорошая. Если шепчет – на улице, если холод или дождь, в подъезде, вы видели, места там много, можно устроиться. В выходные там студенты под пивко собираются, а эти пятницы облюбовали. Погода в конце марта, помню хорошо, теплая стояла, самое оно посидеть.

– Вы тоже в любую субботу собирались?

Гусев кивнул.

– Если форс-мажора какого не случилось у наших. Или мой племянник гараж вдруг занимал, у него еще один есть, женин, а этот под ремонт или чего схоронить ценного от глаз жены. В тот день градусов семнадцать было, очень тепло, я в куртке распарился, пока ждал. Первым как раз Авдей подошел, мы с ним только присели, как доминошник вышел. С ним и сцепились, но потом ушли накатить, а когда вернулись, тут уже и Кацап пришел, а следом и Егорыч.

– Его долго ждали? – зачем-то спросил я. Гусев подумал немного.

– Точно не скажу, наверное, да. Мы уже хорошие были, я в такое время за часами не слежу. А как моя половина начнет из окна пилить, так и закругляемся. В тот день похоже вышло.

– Шалый вам ничего не рассказывал про девочку?

Он сперва не понял, о чем я, потом сообразил.

– Нет, у нас разговоры другие ведутся. Егорыч хвастает, что стащил с завода, мелочь всякую, он как сорока-воровка, вечно все тырит. Я анекдоты рассказываю или чего из жизни забавное припоминаю. Авдей, он что-то такое, как бы сказать, интимное про женщин говорит. Или про футбол. Он за наш «Механизатор» болеет, как и Кацап. Но тот больше молчит, или тоже о футболе. А когда похорошеем, я уж не помню, о чем беседуем. В голове не откладывается.

Василий прав, он действительно был компанейским человеком, пусть и несобранным, безалаберным, но не вздорным. Отвечал охотно, вопросов лишних не задавал, подливал чаю и подкладывал пирог, купленный, возможно, к моему приходу. Или чьему-то еще, запамятованному прежде.

Еще подумалось, как таких совершенно разных людей смогла объединить выпивка. Или у них имелось общее прошлое, о котором мне попросту не известно?

– О женщинах что Шалый обычно рассказывал?

Гусев смутился.

– Да как вам сказать. Говорит какие они стервы, что мало дают, что глаз да глаз нужен, что только кулаком воспитаешь. Все в таком духе.

– Похождения свои расписывал?

Он задумался и довольно долго молчал. Наконец, пожал плечами:

– В общих чертах, чего-то конкретного нет, не вспоминаю. Вот только когда начнет, лучше останавливать, он злобится часто на всех баб без повода. Так что мы больше про футбол, хоть я его и не люблю. Если не чемпионат мира, конечно, тогда да. Жду, когда он у нас случится. Может, билет куплю, города повидаю. А то дальше Новосибирска и не был нигде, даже в Россию до сих пор не съездил.

Забавно, как мы, сибиряки, относимся, вернее, не относимся, к жителям Европейской части страны. Будто другое государство. У нас и столица своя, Новосибирск, его так часто и называют. Да и не единственная это особость – многие во время переписей указывали в качестве национальности именно сибиряк. И порой гордились этой особостью. Симонович так и поступил, потом нам об этом рассказывал, довольный. Впрочем, его национальность это отдельная песня, весьма невеселая. Достаточно сказать, что его деда, обычного участкового терапевта, в пятьдесят первом осудили на десять лет, прицепив к приснопамятному «делу врачей» – массовая истерия тогда охватила весь Союз. По слухам, усердно циркулировавшим и в нашей глуши, из России, ну да, откуда ж еще, к нам в Сибирь и на Дальний Восток собирались депортировать евреев, примерно как до того чеченцев, татар, венгров, армян, немцев… Да и сам мой коллега не избежал паскудных россказней властей, вздумавших бороться с мировым сионизмом – потому в восемьдесят четвертом он, тогда студент юрфака, поменял фамилию на мамину, став ненадолго Миловидским. В девяносто втором вернулся ныне хорошо всем знакомым Симоновичем.

– О детях он не рассказывал чего?

– Н-нет, не припомню такого, – Гусев замялся. – Своих у него не было, а о наших никто не рассказывал, даже Егорыч, хотя тот своего спиногрыза, как мы вдвоем окажемся, часто поносил. Кацап, тот всегда тихий, кажется, тоже ни разу про дочку не говорил. От него вообще слова лишнего не услышишь, больше поддакивает и соглашается. Странный, конечно.

Спрашивал у всех троих, но никто историй о детях от Шалого не слышал. Не доказательство, конечно, скорее, расчет на будущую линию защиты.

Напоследок поинтересовался адресом доминошника, но Гусев понятия не имел, посоветовал спросить бабушек у второго подъезда, кто-то из них непременно скажет. Но лучше представляться милицией, мало ли как они к адвокату отнесутся.

Он прав, милиция куда понятней. Спустившись, я так и поступил, представившись «служителем правопорядка», объяснили сразу. Третий подъезд, шестой этаж слева, он точно дома, идите смело. Что и сделал.

По дороге не выдержал, позвонил Баллеру. Председатель палаты ничуть не удивился моему появлению в своем мобильном.

– Вадим Юрьич? Ждал твоего звонка даже раньше. Все же решился спросить о былом.

Кашлянув нервно, поинтересовался о первом процессе над клиентом. Баллер помолчал, собираясь с мыслями, я буквально видел, как он при этом слегка покусывает губу и трет большим пальцем указательный, как делал это всегда, что в домашней обстановке, что в здании суда, неважно, в каком качестве он там находился, а ведь ему доводилось выступать и свидетелем. Наконец, произнес неспешно: