Кирилл Берендеев – Насильник и убийца (страница 4)
По версии следствия, тридцать первого марта этого года, в пятницу, около шестнадцати ноль-ноль, Шалый встретил на автобусной остановке «Улица Софьи Ковалевской» сто второго маршрута Лизу Дежкину, девочку десяти лет. Она возвращалась с подругами из музыкальной школы номер семь Спасопрокопьевска в Глухово, где и проживала с родителями и бабушкой на Магистральной улице. Обвиняемый сопроводил ее до остановки «Лесопарк», а когда она осталась одна, каким-то увлек образом в лесной массив, расположенный между городом и поселком, где изнасиловал и убил. Труп, вероятно, закопал, после чего вернулся к приятелям, снова выпивал, как ни в чем не бывало.
Родители Лизы, обеспокоенные долгим отсутствием дочери, обратились в отделение полиции. Через неделю к поискам подключились уже волонтеры из организации «Наш дом», добровольцы из местных жителей и горожан. Еще через две недели розыск Лизы стал общенациональным, ее приметы передавали федеральные каналы, а за информацию о девочке объявили вознаграждение в полмиллиона рублей. Вряд ли родители наскребли, скорее, областная администрация скинулась.
За все прошедшее время никаких подвижек в розыске Лизы не произошло. Добровольцы и полиция обыскали весь лесопарк и его окрестности, несколько раз натыкались на останки животных, а один раз отрыли труп мужчины, похороненного в овраге возле речки Сузда около двух десятков лет назад; его личность установить до сих пор не удалось, видно, бомж или мигрант.
Зато в подозреваемых отбоя не было с самого начала. Сперва грешили на двоюродного дядю Лизы, Афанасия Теткина, выпивохи, отсидевшего дважды за кражи, однако его вскорости пришлось отпустить – нашлись свидетели его новой попойки в указанный временной интервал. Потом появилось предположение, что к исчезновению девочки может быть причастен Егор Борщов, знакомый Шалого по работе, несколько раз замеченный за подглядыванием за детьми в саду, где прежде работал садовником (сад этот оказался не для простых смертных). После чего был разжалован с богатых нив и перевелся на завод по схожей с прежней специальност
Почти все время следствие вел майор Алексей Кожинский, это имя я узнал много раньше своего назначения – из газет. Что немудрено, он старший следователь по особым делам, «важняк», как его именуют в среде правоохранителей. Именно ему в первый же месяц поручили расследовать все обстоятельства приснопамятного исчезновения, поставившего Спасопрокопьевск на уши. Я его хорошо знал еще по прошлым встречам как в зале суда, где он нередко выступал, так и по работе с двумя клиентами, проходившими свидетелями в некоторых его делах, но поспешившими обезопасить свое здоровье и доброе имя от потенциального несчастья, благо, деньги на то и другое имелись.
За последние годы к услугам Кожинского областная прокуратура прибегала все чаще, неудивительно, что встречаться с ним приходилось подолгу и мне, что только способствовало, нет, не дружбе, но тесному знакомству. Впрочем, мы успели друг к другу притерпеться, обычно этого вполне хватало для продолжения отношений, порой, достаточно доверительных.
Никогда прежде мне не приходилось защищать такого человека, нет, я говорю не об известности Авдея, а о самой его сути. Да, я был задействован у клиентов, обвиненных в грабеже, разбое, убийстве и покушении на таковое, но насильника, да еще подозреваемого в смерти девочки… это впервые. Может, поэтому сердце молотом стучало в груди, когда я заходил в здание следственного изолятора «Десятины», расположенного на Колодезной улице; эта пересыльная тюрьма, построенная как крепость еще в начале девятнадцатого века и с той поры в основе своей почти не изменившаяся, находилась в одноименном районе Спасопрокопьевска, невдалеке от конечной приснопамятного сто второго маршрута. Или дело еще в чем-то, пока непонятном, что ощутила только интуиция, со мной не заговорившая? Ответ на этот вопрос я оставил на потом, пока надо пообщаться с клиентом.
Для этого я с самого утра задвинул все прочие свои дела и отправился через полгорода. Хотелось побыстрее заняться делом, хотя сам себя поймал на неспешности, ехал на встречу со скоростью сорок, пугая неторопливостью других водителей. Наконец, запарковался у входа.
И тут узнал странное. Утром я звонил в администрацию, узнавал подробности вчерашней истории, но выведал только, что здоровью Шалого ничего не угрожает. То, что его выписали из палаты, я никак не мог ожидать. А потому сильно удивился, когда меня отвели в допросную комнату: помещение размером с уборную, расположенную на втором этаже первого корпуса. Две насмерть прибитые дюбелями к стенам скамьи, стол и крохотное оконце в двух метрах над головой, забранное толстой рабицей.
Шалый уже находился в камере, сидел, привалившись к стене и косо поглядывал на железно лязгнувшую дверь. Вид у него был скверный: повязка на голове косо покрывала лоб, обнажая заклеенный шрам, другой располагался на правой щеке, нижняя губа, приобретшая черноватый цвет, грубо затянута жилами. Все лицо вспухло, потемнело, под глазом наплывал синяк, гематомы покрывали и худую шею, продолжаясь и на груди и плечах. Отвалтузили его знатно.
Увидев меня, он повернулся, но тут же закрыл глаза, возможно, глаза болели от тусклого света шестидесятисвечовой лампочки. Я представился, ощущая уже знакомый неприятный холодок, пробежавшийся по телу. Но не от вида, вернее, не от того, что с Шалым сделали другие обвиняемые. Само нутро его неприятно поразило, было в моем клиенте нечто такое, от чего я начинал внутренне сжиматься. Да и запах от него шел тот еще.
– Пустовит… интересная фамилия, – только и ответил Шалый, снова закрывая глаза. Присев, я достал из портфеля папку.
– Почему вас выпустили из больницы? Должны были продержать там хотя бы три дня.
– А какая разница? Я надеялся, сотрясение. Не свезло. Всего измордовали, а башку проломить не смогли.
– Я подал прошение в администрацию СИЗО о вашем переводе в одиночную камеру.
Шалый хмыкнул, содрогнувшись всем телом.
– Вот уж… смешно. Опередили законника, я с утра в карцере.
– За что? – ошарашено спросил я.
– Охрана распорядилась, чтоб еще не досталось. Говорят, больше мест нет, – он потихоньку расходился. – С больнички турнули, мол, оклемался, уже хорошо. Утром таджики или еще чурки какие с местными подрались, вся синь прибежала разнимать, побитых еле разместили. Говорят, убили кого-то даже. Вот меня и спровадили.
Синью, осинами или уфсиновцами у нас называли сотрудников ФСИН, федеральной службы исполнения наказаний. Я покачал головой. Потом спросил:
– Есть еще какие пожелания? – не хотел, но на всякий случай заметил: – Несмотря на временное размещение в карцере, свидания и передачи вы можете получать в обычном режиме. Если опасаетесь, что кто-то из недоброжелателей подкинет вам двадцать кило муки, чтоб исчерпать месячный лимит…
– Да нет у меня никого, – раздражаясь, ответил Шалый. – Вернее, есть, но далеко лезть. Ни свиданок, ни передач не предвидится. Родитель не приедет, а брат сам сидит. За хлопоты спасибо. Сигарет бы еще, найдется?
С собой были, но делиться не хотелось, сослался на то, что не положено в карцере.
– Теперь давайте разберем ваше дело. О чем Кожинский допрашивал?
– Это важняк? В последний раз или вообще? Да обо всем. Последний раз вот пристал с бли… бил… черт!
– Биллингом, может? – подсказал я. Шалый кивнул.
– Напридумывали слов, поди разбери. Что это хоть значит?
– Определение местоположения сотового телефона посредством триангуляции с помощью ближайших вышек связи. Чистая геометрия, на основании получаемых или передаваемых данных с телефона на вышки можно с точностью в несколько десятков метров выяснить, где находится активный телефон, даже если навигатор в нем отключен. У вас он есть?
– Я интернетом не пользуюсь, – хмуро ответил Шалый. – Теперь хоть разобрался, а то важняк спрашивал, а я ни в зуб ногой. Он еще говорил, что мой телефон и той девчонки, ну которую я…, работали в одном месте и в одно время. Хотя я ее даже не видел.
Врал, к бабке не ходи. По лицу видно.
– Еще что? – сухо спросил я.
– Говорил про куклу, которую у меня еще когда нашли. Так я ж знал? Ну и вторая экспертиза была, следы девчонки нашли на моей сумке, и что?
– Про куклу давайте подробнее.
– Нашел я ее! – будто каркнул Шалый. – Увидел под скамейкой, понравилась. Подумал, взять, не взять, ну и взял. Прям преступление.
Он настолько старательно запирался, что мне пришлось потребовать от него всех деталей того дня, о котором его спрашивал Кожинский. Шалый махнул рукой, но тут же скривился от боли. Я поймал себя на мысли, что избегаю смотреть на его изуродованное лицо.
– И ты туда же! Что, вообще не веришь? Ни капельки? Вот прежний законник хороший человек, помог. А ты как все, тоже норовишь утопить. Важняк прямо сказал, защищать тебя не будут, готовься к худшему. А куда уж хуже-то? И так и эдак клин. Что, руки на себя наложить?
Только тут я спохватился: Шалый уже второй раз назвал меня на «ты», а я никак не отреагировал. Не сделал замечания сразу. Вот черт, теперь не отвадишь. Называть его в ответ на «ты» самое скверное, он может почувствовать ложную симпатию. Хуже всего, если я это подсознательно сделаю, встану на сторону обвиняемого целиком и полностью, тем самым пущу поезд защиты под откос. Надо оставаться взвешенным, осторожным и внимательным ко всяким мелочам. А я с ходу дал маху.