Кирилл Берендеев – Насильник и убийца (страница 11)

А потомки поражаются, отчего в нашей стране сажали за три колоска. Ведь цель-то изначально ставилась не то, чтоб праведная, но общество объединяющая. Уже не мир хижинам, война дворцам, но защита идеалов социализма от пережитков былого, от нэпманских элементов, от зажиточного крестьянства, от оппозиции в партии, от чужаков в самом широком смысле. Потому и предлагалось потерпеть еще немного, процесс очистки обещался быстрым, потому стремительно выросли сроки, повально распространилась смертная казнь, а оправлять на убой стали с четырнадцати лет. Казалось, еще чуть-чуть, и социум станет литым, единым, устремленным в светлое будущее. Еще бы, ведь после убийства Кирова, послужившего толчком Большому террору, поначалу очищалась именно верхушка правящей партии, за ней последовала армия, НКВД и далее, спускаясь все ниже, проникая в общество. Массы приняли правила игры. Чему удивляться? – с начала двадцатых в СССР постоянно проходили чистки рядов: изгонялись неблагонадежные, проворовавшиеся или недостаточно идейные работники. Только теперь явление стало куда более упорядоченным и массовым. Карательные органы получали во множестве доносы с мест: на начальство, коллег, сокурсников, соседей, родных и близких. Мне трудно судить, насколько повсеместными они были, скажу лишь, что половина пережитых моими родными и знакомыми случаев арестов во время Большого террора основывались именно на них. Могу допустить, что и сами списки чуждых элементов составлялись партийцами, функционерами и правоохранителями, в том числе на основе собственной выгоды или страха перед выгодами и возможностями других.

И все принималось на ура, горячо одобрялось и поддерживалось. Общество оценило последствия и включилось в жуткую гонку, способствуя ее распространению. Кто-то получал квартиру, кто-то подсиживал коллег. Были и такие, кто действительно боролся за чистоту рядов совершенно бескорыстно, тем такие и были особенно страшны, идейные доносчики отправляли на тот свет людей десятками, если не сотнями, просто из садистского желания справедливости – как они ее понимали, каковой она была в тридцатых-пятидесятых годах, когда жизнь человеческая не стоила больше девяти грамм свинца и та все время жертвовалась на алтарь отечества. Даже здесь. А ведь Сибирь это особая Россия, в ней каждый второй ссыльнокаторжный или его потомок. Как я, например, как Баллер, как Карапетян. И если давно забытых предков председателя палаты сослали в Спасопрокопьевск за вольнодумство при Екатерине, то отца Левона Самвеловича отправили на поселение после отбытия срока в пятьдесят седьмом, можно сказать, совсем недавно; оправдав лишь в восемьдесят девятом, посмертно. Моего деда по отцовской линии вместе с супругой сослали сюда, раскулачив. Вокруг Спасопрокопьевска за триста лет существования было воздвигнуто несчетное количество острогов, колоний и тюрем, в которых гнили и работали сотни тысяч каторжан.

И все равно – подписывают.

Глава 9

Пока Шалый приходил в себя в больнице, я занимался другими делами, а заодно поиском той неизвестной, видевшей из окна моего клиента. Вместе с Головко она могла бы значительно усилить позиции защиты. Вот только сразу обнаружить ее не удалось: доминошник, охотно помогая в поисках, никак не мог вспомнить, откуда донесся женский голос. Возможно, придется перекапывать домовые книги.

Тем временем, пресса взялась за Шалого обстоятельно: вечером понедельника в передаче «Закон есть закон» вышел подробный репортаж о прошлом известного насильника, обвиненного в убийстве. Ведущий все полчаса эфира отвел достаточно подробному, хоть не всегда объективному анализу былых «подвигов» Авдея. Выводы, которые он сделал, посещали и меня вплоть до самой субботы, а потому никак не могу сказать, что они были сознательно подогнаны или высосаны из пальца. Вот только после подобной передачи истерия вокруг имени насильника только вырастет, авторы это прекрасно понимали, но, и с этим я никак не мог согласиться, намеренно достигали подобного эффекта. Внутренне одобряя тех, кто собирает в палатке возле прокуратуры подписи, взывавшие к вышним силам державы. В передаче проскальзывали намеки на благожелательность отмены моратория, но хоть вслух ведущим об этом не говорилось.

Утром следующего дня пришел ответ из лаборатории – сделали досрочно, в лучшем виде. Помчался получать бумаги, пока ждал, еще пошутил, немного нервничая: «Могли бы скидку сделать как постоянному клиенту». Квятковский хохотнул, извлек бумаги, подал.

– Надеюсь, помогло. А то вы последнее время к нам как на работу ходите.

Тоже заметил. Я просмотрел по диагонали. Сердце екнуло.

Нет, ошибся. ДНК Лизы лаборатория нашла в достаточном количестве. Стало быть, бралась, возможно, не один раз. Рассматривала, может, как-то пользовалась? Лучше не представлять.

Только тут обратил внимание на второй лист, который почему-то стал проглядывать с начала, с генетического профиля, будто понимал, что написано. Уже потом дошел до строки вывода: «В образце (биологический материал на поливинилхлориде) пробы Б не обнаружено». Поднял глаза.

– Что за…?

– Нашли что-то любопытное, Вадим Юрьевич? – поинтересовался Квятковский, сам с интересом заглядывая в лист.

– Наоборот, что-то интересное не нашел. Спасибо! – и вылетел в коридор. Набрал Кожинского.

– Чего тебе, только покороче, – прошипел майор в ответ.

– Ты обыск у Шалого сам проводил? Тогда скажи, где ты мастурбатор нашел? Ну, игрушку мужскую с ДНК девочки.

Кожинский подумал полминуты, за это время до моего уха долетел шелест голосов его собеседников. Наконец, важнях откликнулся.

– В ванной обнаружили. Если точнее, возле стояка, в коробе спрятал зачем-то.

– Зачем… понятно. А почему ты шепотом со мной, стесняешься?

– Генпрокурор пожаловал. Видимо, крепить ряды и требовать успехов. Меня к нему вызвали. Все, бывай. А да, для чего тебе игрушка-то?

– Да нет, незачем. Она и тебе скоро не понадобится.

Вот как, выходит просто и ясно. Шалый не пользовался мастурбатором, видимо, сей предмет мужских удовольствий ему подкинул кто-то из соседей, дружков, собутыльников. Или спрятать или… нет, скорее, первое. С какой еще стати кидать игрушку в короб для труб, место, куда даже хозяин суется в лучшем случае раз в год перекрыть кран, когда горячую воду отключают.

Пальцы невольно оттарабанили плясовую по стенке коридора. Я вернулся к Квятковскому, поблагодарил и отбыл восвояси, так ничего толком не пояснив своему товарищу.

Стало быть, Шалый как первостепенный злодей почти окончательно отпадает. Еще б найти ту женщину…

После обеда снова побывал в прокуратуре, где перекинулся с коллегами парой слов, затем пообщался со свидетелем. Записал показания прибывшей на такси неходячей бабушки, которые тоже будут учитываться на проходящем процессе, надеюсь, уважат старость и сильно доставать ее не станут. Побывал на очной ставке по тому же делу, клиент держался уверенно, ни разу не сбился. И только тогда отзвонился Мамедову.

Тот прибыл в хорошем настроении, верно, предчувствуя горячий материал. Общались мы недолго, учебный час от силы. Журналист все записал на диктофон сотового, кое-что уточняя и записывая в бумажный блокнот, антикварная вещь в наше-то время, но видимо, ему особо дорогая, корочка его, изрядно потрепанная, говорила, что блок листов внутри менялся не один десяток раз. Или подарок или добрая память былых годин. Предположу последнее.

Общались плотно, зря боялся, журналист спрашивал не только о невиновности Шалого, но и попросил рассказать о нем поподробнее и не так, как это сделали на городском канале. Охотно согласившись, расписал детали, попутно пояснив, как сам отношусь к подобным клиентам, какова позиция защитника должна быть вообще и в моем случае, в частности. Говорить старался емко, объективно, но без деталей, чтоб не разгласить чего не надо. Да и Мамедов, понимая практику, не особо на них напирал. Возможно, с подобными вопросами пристанет к Кожинскому, когда его начальник уедет. Интересно, знает ли он о визите генпрокурора?

После побеседовали о трудностях профессии, о взаимодействии с полицией и прокуратурой, с тем же Кожинским, раз уж он ведет дело Шалого. Про наше взаимное тыканье, конечно, не рассказывал, посетовал на извечное стремление всякого прокурорского работника видеть в защитнике эдакую бяку, которую, особо поначалу, лучше как можно дольше до обвиняемого не допускать. Сам с этим не раз сталкивался, порой по неделе-другой не мог вручить ордер дознавателю, который либо игнорировал законника, либо прятался от него. Спасибо, майор не таков.

Мамедов молчал, делая торопливые стенографические записи бисерным почерком в блокнотик. Потом попросил подвести первые итоги работы. Честно, не знал, что сказать, но в двух словах обнадежил и его и себя. На том и расстались. Журналист уверил меня, что даст посмотреть статью перед выходом, чтоб не к чему было придраться. Вот это совсем другой пилотаж, Азата я зауважал еще больше.

Вечером позвонил клиент, попросил помощи – ерунда, как оказалось, но заставил понервничать. Успокоил, как мог. Народ у нас пуганый, иногда по делу тревожится, но чаще по пустякам. А этого дотюкали еще когда полиция милицией была. Вот и в этот раз клиенту показалось, его будто еще раз хотели прижать. Вообще, после случая с «похищением» правоохранители не то, чтоб законников уважать стали, но больше бояться нашей палаты. Баллер он такой, спуску не дает. Хотя и не всегда становится на сторону защитника. Судья, он и есть судья, натуру не изменишь.