Кирилл Агапов – Восемьдесят сигарет (страница 46)

– Да какой, в жопу, Нине? Старик, ты чё, бухой? Бабёнка расскажет про меня полиции, опишет, сука, во всех подробностях. Я не хочу её убивать. Я вообще никого не хочу убивать – больше трупов – больше срок – но так получилось, что придётся, так уж вышло. В конце концов, это ты меня с ней познакомил, потому что ни хера не думаешь своей башкой.

Он сунул пистолет за пояс, потом пошарил по карманам, достал сигареты и закурил.

– Кто будет вытаскивать тебя из всего этого болота, если я тоже буду в розыске, м?

И снова Винстон прав, подумал Токарь. Теперь, когда Марина видела его и могла опознать, она стала опасным свидетелем. Если ещё и Винстон лишится возможности свободно передвигаться, не шарахаясь от каждой камеры видеонаблюдения, тогда им точно кранты.

– Ты прав, братиш, – сказал он, – а с Ниной я поговорю, она должна понять.

– Ну вот, вот, – оживился Винстон, – наконец-то узнаю прежнего Токаря. Конечно, объяснишь всё потом своей Нине, она поймёт, успокоится, и будете вы жить долго и счастливо. Давай, делаем по-быстрому и валим уже отсюда наконец, – он похлопал Токаря по плечу. – Пойдем.

Вздохнув, Токарь взялся за дверную ручку, потянул на себя, и… дверь не поддалась.

– Какого?..

Он дёрнул сильнее. Тот же результат.

Дверь была закрыта.

39

У меня ВИЧ.

Спокойно, друзья, давайте без обмороков. Для меня он не опасен. Я исчезну ещё до того, как количество Т-лимфоцитов в моем организме снизится до смертельного минимума и лёгкий сквозняк сведёт меня в могилу. К тому же современная медицина шагнула так далеко в вопросе борьбы с этим вирусом, что лично мне уже и не особо важно, лечится он или нет. Герпес тоже не лечится. И хронический гастрит. Однако живём. Шутка ли, семьдесят-восемьдесят лет при соблюдении предписаний врача. От глистов быстрей помереть можно.

За цинизмом я прячусь. Конечно, ВИЧ – это не герпес и не гастрит. Я только хотел, чтобы вы поняли: мне уже давно наплевать на подобные вещи, грозящие смертью лишь через годы, а то и десятилетия.

Вы не поверите, но было время, в самом начале моего заключения, когда я завидовал тем, кого отпускали по актировке (досрочное освобождение в связи с неизлечимой смертельной болезнью). Не сомневайтесь, многие испытывают те же чувства в первые месяцы – чёрная зависть к живым трупам, дрожащими, непослушными руками собирающими свои пожитки. Я и теперь немного им завидую, тем более в последние часы. Но я болею всего ничего, около полугода. Актировки мне не видать, как своих ушей. А пускай бы и подыхал уже, хрен ещё документы подпишут на неё. Всегда тянут до последнего: вдруг ошибка какая и человек на поправку пойдёт, а его на волю раньше времени отпустили. Он уже мочится под себя, дышит через катетер, лёгкие или печень выблёвывает, а актировку всё не подписывают, перестраховываются. Был один мужик с саркомой Капоши. Премерзкая разновидность рака кожи, убивающая в основном больных СПИДом. Так вот, тот мужик дышал-то уже через раз, всё тело в бурых пятнах, на ящерицу похож, не сегодня-завтра помрёт, а всё держат. Говорят, его всё-таки отпустили по актировке. Задним числом. В один прекрасный вечер он скончался, врачи состряпали нужную справку (как она, оказывается, быстро и легко делается), сунули ему в нагрудный карман и вынесли труп за территорию тюремной больницы. В паре метров от главного входа лавочка была, на неё и водрузили. Стало быть, вышел мужик, всё как положено, сел на лавку, а что там дальше было – не наши проблемы.

Может, и брехня, только я ничему такому не удивился бы. И волки сыты… а на овец плевать.

Ни один писатель, ни один режиссёр никогда не сможет передать вам картину фаталистской философии заключённого в полной мере. Те, у кого ВИЧ, стоят на учёте в тюремной больнице, и систематически сдают анализ на вирусную нагрузку. «Ну как, – спрашиваете вы их, – что показали анализы?» – «Да пиздец, – лениво отвечают они, дёрнув плечом, и продолжают смотреть телек, висящий под потолком в углу барака, – до сотни упало. Говорят, срочно нужно проходить терапию».

ВИЧ – это пустяк, ерунда. Он страшен для розовых шёлковых простыней, для галстуков с золотым зажимом, для гольфиков и косичек, спешащих в школу, для барбекю за домом и подарочных коробочек из дорогой бумаги с безделушками внутри. Для тех, кто живёт. И не видит смерти в ближайшие лет двести.

А мне столько и не надо. Мне, если откровенно, хватило бы и десяти. Пяти. Двух лет жизни. Только бы за пределами этих стен.

Плевал я на ВИЧ. Тут он у каждого пятого. В него не верят. Его не боятся. Смерть от него абстрактна и запредельно далека. Когда вам ставят этот диагноз здесь, ваша жизнь не рушится. Она уже разрушена и строится заново, только теперь по иному сценарию, в котором всем на всё насрать.

Я никогда не употреблял героин, но ВИЧ в моей крови не стал для меня сюрпризом. Я бы удивился, если бы его не было. Здесь он у каждого пятого. Через месяц, после того, как я стану шлюхой, меня пустят по кругу восемь человек.

Она сидела на полу перед печкой.

Поначалу огонь был слабый: плотные пачки тлели, но не разгорались. Времени на то, чтобы сжигать купюры по одной, у неё не было. Но, поискав, Нина нашла бутылёк с жидкостью для розжига, и дело пошло.

Она смотрела в раскрытую пасть печи, а потом обернулась на Марину, и женщину охватил ужас: взгляд Нины светился безумием. На губах застыла еле уловимая улыбка. Сумка с деньгами валялась у её ног. Она снова повернулась к печи, сунула руку в сумку, не глядя, достала очередную пачку денег и закинула в топку.

– Я люблю смотреть на огонь, – сказала она, заворожённо наблюдая, как языки пламени пожирают бумагу. – В этом есть какая-то магия.

Из-за двери доносились крики Винстона и Токаря.

– Нина, какого чёрта?!

– Открой дверь, сука, ты чё удумала?!

– Что происходит?

Нина скосилась на дверь. Задвижка жалобно скулила под натиском Токаря. Ещё пара мгновений, и они её попросту вырвут с корнем. Но Нину это не слишком волновало: облитые горючим, пачки исчезали в печи одна за одной, ещё немного, и она сожжёт их все.

– Всё хорошо, милый. Я спасаю тебя, – крикнула она.

– Ты о чём? Открой нам, девочка моя.

– Тварь, я тебе башку оторву, – истерично завопил Винстон.

– Помнишь, ты рассказывал мне о своём мире. Говорил, что есть поступки, совершив которые, человек навсегда покрывает себя позором, изгоняется из стаи, волчьей стаи себе подобных…

Токарь схватился за ручку обеими руками и что есть сил дёрнул дверь на себя. Раздался треск. Головы мужчин осыпало пылью и штукатуркой. Задвижка изогнулась, но всё ещё удерживала дверь закрытой.

– Нина, хватит чудить, я вырву дверь к херам собачьим!

– … Весь этот бред так важен для тебя, – склонив голову набок, Нина смотрела на огонь, – что мой долг, как любящей женщины, уберечь тебя от несмываемой грязи, – она прыснула смехом, и по тому, какой это был смех, Марина окончательно поняла: перед ней сумасшедшая. – Ты уже переступил черту, из-за которой нет возврата, когда засунул язык в мой поганый рот после того, как я ублажала тебя им. Твоя маленькая, никчёмная вселенная уже начала отвергать тебя…

– Чё ты несёшь, идиотка?! – завопил Винстон и пихнул Токаря в плечо. – Ломай чёртову дверь, хватит копаться.

– Сейчас.

Новый рывок. Пара шурупов, державших задвижку, упали на пол вместе с щепками, но оставшиеся два продолжали сопротивляться.

– … Этого тебе уже не исправить, – слышали они голос Нины. – В твоём загнивающем мире – жестоком и примитивном – за подобное людей загоняют на галеры, заставляют делать самую грязную работу. Принуждают ходить на четвереньках и… – Она бросила следующую пачку долларов в печь и договорила, – насилуют.

– Она ментов вызвала, – чуть не заплакав от своей догадки, сказал Винстон, – а сейчас просто время тянет.

– Рехнулся? Никого она не вызвала.

– Да точно тебе говорю! У-у-у, сучка, я ей шею сломаю.

Токарь схватил друга за грудки.

– Только тронь её хотя бы пальцем.

Глаза Винстона превратились в две узкие полоски, тело его напряглось, и Токарь подумал, что сейчас Винстон попытается его ударить. Он немного отстранил голову, пряча челюсть и выставив вперёд плечо, но Винстон лишь презрительно фыркнул.

– Ласты убери, Ромео, – зашипел Винстон. – И заканчивай этот балаган.

– Как вы называете этих людей? – задумавшись, Нина постучала ноготком по подбородку. – Вспоминается что-то из детства, из старых фильмов о тюрьмах. «Опущенные»? Нет-нет, там что-то другое, ты говорил, я помню. Что-то более поэтичное. Ах да! Вспомнила. Сегодня вы называете их «обиженными». Всеобщая гуманизация коснулась и вашего мира. Какая корректность, – она хохотнула, и в печку отправилась следующая пачка. – Вместо грубого и унизительного «опущенный» – толерантное «обиженный»…

Она взяла из сумки последнюю пачку десятидолларовых, и в этот момент дверь с грохотом и треском распахнулась.

– … Но я не дам тебе скатиться на самое дно, милый.

Мужчины ввалились в комнату и замерли на месте.

Нина сидела на полу и спокойно смотрела на них снизу вверх глазами безумца. Понимая, что у неё есть не больше нескольких секунд, она заговорила очень быстро.

– Я знаю, ты уже никогда не отмоешься от моих прикосновений, но ещё не поздно уберечь тебя от презренного клейма наркоторговца, которого вы так страшитесь.