Кирилл Агапов – Восемьдесят сигарет (страница 38)

А я смотрю ему вслед и вспоминаю: два дня на то, чтобы он перестал ползать на брюхе; неделя, чтобы снова отзывался на своё имя; месяц, чтобы перебрался спать с пола на кровать; и ещё столько же, чтобы сел обедать с нами за один стол.

И всё это коту под хвост, чтоб их всех…

33

В доме стояла тишина. Изредка из соседней комнаты доносилось бормотание Марины. Она молилась.

Токарь сидел на диване и курил сигареты одну за одной. В блюдце, которое он приспособил в качестве пепельницы, скопилась небольшая горка бычков.

Он устал. Внезапное появление цыган, драка и последующий поиск убежища не давали ему расслабиться. Всё это случилось слишком быстро. Адреналин гнал его вперёд, к спасению, не давая чувствовать голод, чудовищное похмелье, саднящую боль в горле, оставленную на память толстым цыганом. Теперь же, когда от него уже ничего не зависело, когда оставалось просто сидеть и ждать приезда Винстона, все эти чувства разом навалились с утроенной силой. Они отступили в кредит, умолкли в нем на время и сейчас требовали выплаты с процентами.

Нина расположилась на полу рядом с ящиками яблок, уперевшись спиной в стену. Чтобы занять себя хоть чем-то, она взяла одно яблоко и покрутила его в руках. Каждое из них было упаковано в белую сеточку. Нина сняла её и заметила тёмно-коричневую полоску, проходящую ровно посередине яблока.

– А ты знал, – отрешённо сказала она, – что яблоки на срезе темнеют вовсе не из-за того, что ржавеют, как многие думают. Они ведь не качели в парке. Всё дело в хиноне.

– Классно. Обязательно запомню на будущее.

Нина потянула половинки фрукта. Внутри оказался пластиковый цилиндр, в котором был прозрачный пакетик с белым кристаллическим порошком.

Нина достала пакетик и, откусив от одной половинки яблока, посмотрела порошок на свет.

– А я читала, что героин на самом деле не такой белый, как показывают в кино.

Токарь посмотрел на неё. Он хотел сказать, чтобы она перестала грызть тайник, но потом решил, что это уже не имеет особого значения. А ещё он подумал, что во всей этой суматохе так и не успел удостовериться, действительно ли яблоки напичканы героином. Но поскольку Нина только что сделала это за него, то такая мысль не успела даже взбудоражить. Он убедился в наличии наркотиков раньше, чем успел подумать, что их может и не быть.

– Бывает. Если мы говорим о чистейшем героине. Именно его ты и держишь в руках. Такой хрен где достанешь, только если с лаве полный порядок. На рынке цена доходит до ста с лишним баксов за грамм. А тут его сорок килограммов. Вот и считай.

Нина быстро прикинула.

– Ого. Выходит около пяти миллионов долларов.

– Если в розницу с точек толкать. Мы получим намного меньше, потому что не собираемся торговать фасовкой. Мы должны провернуть всё очень быстро. А после сегодняшнего – и ещё быстрее. Главное правило, если ты зарабатываешь на жизнь моим ремеслом: никогда не жлобься, иначе погоришь. Бери только то, на что нацелился, и если это не бабки, то скидывай, на хрен, как можно быстрее, не торгуйся, не мелочись.

– Ты полжизни провёл в тюрьме. Не очень-то работает твоя схема, – заметила Нина.

– Если бы она не работала, то провёл бы не пол, а всю.

– А откуда ты всё это знаешь? Я про героин, его стоимость и всё такое.

– От верблюда.

– Ты им торговал?

В другое время Токарь бы рассвирепел, если бы кто-нибудь хотя бы в шутку задал ему такой вопрос, но сейчас почему-то его это не слишком задело. Может быть, из-за усталости, которая всё сильнее давала о себе знать с каждой следующей минутой проведенной на мягком старом диване Марины. А может, причина вовсе не в усталости, а в Нине. Токарь чувствовал, что она меняет его; всё, что он считал важным, все его жизненные взгляды были ничем, ерундой в глазах Нины, мелочами, недостойными внимания. Это легко угадывалось чуть ли не в каждом её поступке, каждой реплике, адресованной ему. И чем ближе Нина Токарю становилась, тем отчётливее он понимал, что, в сущности, так оно и есть. Всю жизнь, сколько он помнил себя, он кидался в драку по каждому поводу, а если разобраться, то порой и без повода вовсе. За косой взгляд, неправильный вопрос. Токарь поймал себя на том, что именно такая формулировка и пришла ему в голову: неправильный вопрос. А что это вообще такое? Для кого неправильный? Например, вопрос, который только что задала Нина, – разве он такой уж неправильный? Токарь намеревается продать почти сорок килограммов героина, и убейте его, разрежьте труп на сотни маленьких кусочков и скормите бездомным собакам, если отныне он не барыга. Ну или станет им через пару часов, когда Винстон провернёт сделку. Неправильный вопрос за один день превратился в очень даже правильный, подумал Токарь, но не ощутил при этом ни малейшего вкуса горечи.

В его измотанном сегодняшними событиями сознании происходили перемены. Он вспомнил цыган, которых убил несколько часов назад. Жалости к ним не было. Но не было и ещё кое-чего – наслаждения, которое он всегда испытывал после победы; кайфа не было. Он вдруг начал понимать, пока ещё смутно, чтобы осознать до конца, но в то же время достаточно отчётливо, чтобы слепо отрицать это понимание: мир Нины лучше его мира. Если б можно было взвесить их на весах, закидывая на чаши всё подряд, важное и незначительное, начиная с предпочтений в одежде и заканчивая взглядами на отсос, то его, Токаря, чаша будет невесома, ибо (хорошее слово, если подумать; красивое) как ещё обьяснить то, что именно он, со всеми своими убеждениями, вечно копошится в дерьме, захлёбывается в нём и никак не может выбраться? На мгновение он возненавидел Нину: до их знакомства такая херня не приходила ему в голову. Вернее, он, бывало, задумывался над чем-то подобным, но как-то поверхностно. Тогда на короткое время его одолевала чёрная тоска, но это чувство быстро проходило благодаря героину, шлюхам, алкоголю и вечной охоте за толстыми кошельками терпил. Теперь же он задумывался о никчёмности своего существования гораздо чаще, и что самое главное, мысли эти, даже проходя, оставляли след, уродливые рубцы, которые гноились, и гной этот по капле растекался по его душе. Мир Нины лучше его мира хотя бы потому, что в нём есть она – молодая, красивая, умная, тогда как в его мирке всё выкрашено в чёрно-белый цвет и перемотано колючей проволокой. Яркие цвета, сладкие запахи, приветливые улыбки – всё это было в её мире. И если всё летит к чёрту, если грёбаная толерантность холит и лелеет пидорасов, полумальчиков с разноцветными волосами, пиздолизов, весь этот сброд, то почему тогда вымирают, как чёртовы динозавры, он и его племя?

– Ты за базаром следи. Кого ты во мне увидела? – вяло огрызнулся Токарь.

– Не злись, милый, – сказала Нина.

Токарь горько усмехнулся.

– Милый. Я затащил тебя в эту срань, а ты всё равно так меня называешь. Блин! Всё должно было быть так просто. Ты права, Нина, правильно ты сказала, я мог бы их не валить, прости, девочка моя, прости мне.

Отложив половинки яблока, Нина подползла к Токарю на четвереньках. Взяла в ладони его лицо и, пристально посмотрев ему в глаза, сказала:

– Не надо, не извиняйся. То, что мы встретили друг друга, – это судьба. Перед её лицом нет ни правых, ни виноватых. И на неё не обижаются. Ей просто следуют. Я могла уехать сегодня утром, никто не тащил меня силком вслед за тобой. Но я осталась. Это был мой выбор, моя судьба. Ты – моя судьба. Я поехала с тобой, поскольку не могла потерять тебя. И я не боюсь последствий. Я боюсь лишь того, что если нас поймают, мы больше никогда не увидимся, и этого я не переживу. Потому что это будет означать, что никакой судьбы нет, что наша встреча была всего-навсего случайность.

– Девочка моя.

Токарь пальцами дотронулся до её щеки, провёл ими по шее, нежно приблизил её губы к своим и поцеловал.

Пакетик с наркотиком выпал из её руки на пол. Девушка прижалась грудью к Токарю, и он почувствовал, как вздымается и опускается её грудь.

– Ты моя судьба, – шептала Нина, крепче обняв Токаря. – Нас не могут поймать. Не сейчас, не сейчас.

Токаревский телефон коротко звякнул. На экране высветилось сообщение от Винстона. «Подъезжаю. Жди и не дёргайся».

– Скоро всё закончится, – сказал он, прочитав сообщение, – скоро мы увидим это сраное Чёрное море. Нет, мы увидим другое море, мы увидим океан. Поедем на Кубу. Хочешь на Кубу?

– Если ты будешь со мной.

– Буду, моя девочка, буду, куда я от тебя денусь.

Нина подняла пакетик с порошком и кинула лукаво-вопросительный взгляд на Токаря.

– Осторожней, солнышко – улыбнулся он, – это три девятки. Одного грамма хватит, чтобы прикончить парочку таких девочек, как ты.

Нина медленно сняла футболку с Токаря, раскрыла пакетик и высыпала часть содержимого на его грудь. Облизнула палец, макнула кончиком в порошок, сунула в рот. Токарь повторил её действия, но более умело. Он смочил слюной три пальца и неторопливо втер прилипшую к ним белую смесь в дёсны.

Они вновь поцеловались. Нежно. Сладко. Токарь наслаждался соком её пышных губ, как провинциальный сомелье, которому посчастливилось испить бокал Шато Мутон-Ротшильд.

И как в прошлый раз, когда они ехали в машине к злополучной гостинице, Нина начала опускать голову всё ниже, целуя грудь, соски, живот, пока её голова не оказалась на уровне его бёдер. И как в прошлый раз, она немного приспустила его спортивные штаны.