Кира Туманова – Развод. Горькая правда (страница 35)
— Журог был парень не промах, он разогнался и поддел жабу своим рогом! Он специально отточил его, когда пытался развеселить Мовочку, чтобы нанизывать для неё ягоды, как на канапе. И, — грустно вздыхаю, — спасённая пиявочка упала прямо ему в лапы. И как-то так получилось, что в гости они пошли вместе. Там было весело, пиявочка смеялась, все пели и танцевали. В общем, у глупого Журога снесло крышу. Все было, как наваждение. Все говорили ему, какой он молодец, восхищались его храбростью. Пиявочка сияла от счастья — ведь раньше никто и никогда не защищал её от жаб. В общем… Журог сам не понимает, как это произошло. Он бы и рад забыть о том случае, но однажды к нему заявилась пиявочка, и показала маленького ребенка.
Замолкаю и подпираю пальцем переносицу. Чёрт его знает, как передать Сашке свои гадливые ощущения от того случая. Как выразить сожаление и раскаяние. Какая-то хрень получается всё равно.
В сказках не предусмотрено исправление отрицательного героя, это вам не Достоевский.
Лиса не рыдает над съеденным колобком, мышка не собирает в совочек остатки золотой скорлупы, Кощей бессмертный становится на путь исправления только в блокбастерах.
Если плохой — значит, плохой!
— В общем, Саш… Я тебе рассказываю это всё и сам понимаю. Плохой парень был этот Журог. Наверное, даже к лучшему, что он погиб…
— А он погиб? — Я оборачиваюсь на голос, и вижу, как от стены отделяется Вика.
— Да, — склоняю голову. — Журога больше нет. Он погиб вместе с пиявочкой.
Очень глупо себя чувствую. Я бы рассказал Вике это всё по-другому, в её глазах я теперь просто любитель развеселых пиявочек, который устал от нытья облезлого монстра.
Вика подходит и поправляет одеяло Сашке.
— Не нагнетай пафос. Мне кажется, твоего Журога даже подошва кроссовка не возьмет. Он же такой весёлый и храбрый парень, жабу победил! — Трогает рукой Сашкин лоб и удовлетворённо прикрывает глаза. — Слушай, ночуй в его комнате сегодня. На диване поспишь.
— Нет. Сейчас вызову машину.
— Тс! — шипит мне в лицо. — Ты можешь быть человеком? А не упёртым бараном, Журогом и спасителем пиявочек? Мне на работу рано утром, только что начальник звонил… Нина укатит следом за тобой, потому что тебе помощь нужна. А на кого оставить Сашку? Хоть сейчас меня не подведи!
— Вика, у меня с Дарьей больше ничего и не было. Я ездил только к Сашке! А тот раз… Это было на рок-концерте, блин… Мы пьяные были. Я сам не знаю, как…
— Мне не интересны подробности, — равнодушно бросает слова. — У меня как раз период линьки начался, я в это время не в духе. Пойду поплачу, наверное, пострадаю… Я же больше ничего не умею делать.
Я, опешив, не знаю, что сказать. Моя тихая, нежная фиалка превратилась в богиню сарказма? Не замечал раньше за ней.
Вика прикрывает дверь и тут же вновь в проёме на фоне светлой полосы вновь возникает её профиль. Я с надеждой вздрагиваю.
— Чуть не забыла. Нину сейчас к вам пришлю, пусть поможет тебе. Потом отправь её в гостиную спать. Белье знаешь где. Все, я без сил. Спокойной ночи!
Дверь захлопывается, а я обхватываю голову руками.
Какой же я сказочный идиот!
48. Я смогу!
Хотя какие от меня следы? Только полосы от колёс инвалидной коляски и могу оставить… Даже натоптать не могу!
Вика так настойчиво хочет отрезать всё, что было в прошлом. А я, как репей, таскаюсь за ней и мешаю построить новую жизнь.
Сашка давно встал, и прошмыгнул на кухню. Мать тоже проснулась, и лежит на диванчике, делая вид, что спит. Боится, что я устрою ей разнос за вчерашнее.
Зря боится, что толку — уже все сделано. Мы с ней, как тараканы — сидим и ждем, когда хозяева уйдут, чтобы выползти из-под холодильника. Гадко!
Я слышу, как утром Вика выходит гулять с собакой, собирается, бегает туда-сюда и пичкает Сашку лекарствами. Но не выхожу, не хочу пересекаться с ней взглядом. И видеть в её глазах то, что видел вчера — презрение!
Хлопает дверь, подтянувшись на руках, заползаю в свое кресло. Мне тяжело даётся этот манёвр, и я счастлив, что Вика не видит моего перекошенного лица, неловких движений и волочащихся ног.
Подъезжаю к окну и успеваю увидеть из-за шторки, как Вика летит к парковке. Маленькая и хрупкая, не смотря на беременность. Удивительно, как она похорошела. И повзрослела.
Судьба расставила все по своим местам. Отняв здоровье у меня, будто подарила его Вике. Пусть так!
Не поворачиваюсь, услышав шорох за спиной. Не хочу пропустить ни одного мгновения. Может быть, это последний раз, когда я смотрю на свою жену. Пусть так украдкой, но смотрю. И любуюсь. И так понятно, что мать решила выйти из укрытия.
— Надо Сашке блинчиков напечь.
Ухмыльнувшись, молча покачиваю головой.
Видимо, судьба решила заняться не только Викой. Не помню, чтобы мама мне готовила завтраки. Нынешняя Нина вовсе не похожа на королеву в изгнании. Опять играет, заботясь о своей шкуре или реально проняло?
— Глебушка, — робко подходит ко мне, — с тренажером-то что делать?
— С каким, на хрен, тренажером? — оборачиваюсь на мгновенье и, когда снова выглядываю в окно, вижу только отъезжающую машину. Разочарованно цокаю языком. — Чёрт!
— С твоим… Для занятий. Мужики вчера занесли его в подъезд и у стенки оставили. Он кучу денег стоит, чтоб не растащили.
Утробно рычу, прикрыв глаза рукой. Таких приступов стыда я давно не испытывал. За мать, за эту груду железок… За себя!
— Звони им, пусть монтируют.
— Может в прихожей, место хватит. Давай, место выберем? — В её голосе радостное оживление.
— Да блин! В подъезде пусть монтируют, — не сдержавшись, рявкаю на неё.
— Но как же…
— Будут вопросы и претензии — отправляй всех ко мне.
— Но, может…
— Мне плевать, слышишь! Я больше не доставлю Вике ни малейшего неудобства! И, если завтра ей будет удобно нас выгнать, значит, твои парни приедут, его разберут и перевезут на другое место. А сегодня я буду заниматься в подъезде.
В ярости вцепляюсь в колеса, ненавижу их всей душой и сделаю всё, чтобы избавиться от них как можно быстрее. Если я смогу заниматься пятнадцать минут, так тому и быть. Но я за эти минуты сделаю больше, чем другие — за месяцы.
— Соседи будут ругаться…
— Могут проклясть меня и вызвать полицию. Чихать я хотел. Меня волнует мнение только одного человека сейчас.
Разворачиваю коляску и еду к дверям.
— Ты же её любишь? — Говорит мне в затылок, и я останавливаюсь.
— Люблю, — тихо хриплю.
— И хочешь остаться?
— Хочу.
— Попроси её. Попроси дать второй шанс! Она не откажет.
— Это невозможно, ты знаешь. — Дергаю ручку и выезжаю в коридор. Обернувшись бросаю ей через плечо. — И займись лучше блинчиками, а не советами.
Внутри меня кипит тяжёлое варево эмоций.
Да в своих фантазиях я могу представить, как брякну кулаком по столу и заявлю, что это моя семья и я не собираюсь никуда уходить. Только Вика больше не та девочка, которая смотрела мне в рот и ловила каждое слово.
Если я так заявлю, Вика удивленно приподнимет бровь, и выставит меня на улицу. Или еще хуже, заберёт Сашку, мою мою ещё не рожденную дочку, щенка-блохастика и уйдёт сама, потеряв ко мне остатки уважения. И тогда я не увижу их больше никогда! Я это понимаю.
Я хочу теплоты и нежности. Я хочу её любви. И её прощения.
А этого я не смогу получить угрозами, манипуляциями и деньгами.
Моё предательство во мне. Мне его не перекрыть, не исправить. Я могу только дать Вике уверенность в том, что никто и никогда больше не посягнет на тех, кого она любит.
А для этого я должен встать на ноги. Чтобы защитить свою жену, свою дочь и сына.
Вика справилась со всеми трудностями. Значит, и я смогу.
49. Всегда есть место чуду
«На этой неделе мне довелось побывать в ресторане «Матис». Конечно, здесь можно найти кучу минусов. Белый фарфор выглядит хорошо пожившим пенсионером, а от салатовых скатертей у меня до сих пор рябит в глазах…»