Кира Страйк – Дочка папы Карло (страница 3)

– Пульс в норме, профессор. – резюмировал "добряк" (как я его уже мысленно окрестила), поворачиваясь к бородатому.

– О, как?! – отметила я.

  А профессор присел возле моей кровати на унылый больничный табурет и спросил:

– Мадемуазель, поясните нам, пожалуйста, почему вы сразу же не пришли в лазарет, как упали с лестницы?

– В смысле? – про себя озадачилась я, продолжая молчать.

– Ведь это немыслимо, чтобы вы без каких-либо серьезных причин обрекли себя на такие страдания. – не отставал бородатый.

  Тут на выручку мне неожиданно пришёл второй. (Кстати, третий присутствующий в комнате мужчина, как статуя, стоял в сторонке, до сих пор так и не проронив ни слова.)

– Думаю, я могу прояснить эту ситуацию, профессор. – заявил он, – Не такие уж это всё секреты.

– Извольте. – поднимая внимательные глаза на второго попросил тот – самый важный.

– Я совершенно убеждён, что её подруги и она сама считают неприличным обнажить грудь перед доктором. Вот, видать, барышни и уговорили больную не ходить в лазарет. Я прав? – это уже мне.

– Что?! Что за дичь?! – мысленно возопила я. – Вы о чём вообще, граждане?!

– Однако, этот институт – зловреднейшее учреждение. – резюмировал профессор.

– Институт? – уловила я слово – "якорь", и память моментально с головой окунула в последние секунды "нормальной" жизни. – Зеркало… морок… коридор… Я его где-то точно видела… Точно! Коридор института благородных девиц! В статье про выпускниц с этими… знаменитыми портретами! 

– Уразумейте уже, мадемуазель, что из-за такой излишней стыдливости вы были на краю могилы!.. – где-то на пределе слышимости бубанил бородатый профессор.

– Зеркало! Неужели зеркало? – пульс набатом стучал в висках.

  Как бы нелепо не звучала догадка – я была ей рада. По крайней мере, это сомнительное объяснение хоть как-то ставило всё на свои места, отодвигая подозрения на собственную невменяемость.

– Это что, выходит, провалилась во времени? Бред какой… сказочный… А других-то вариантов и нет. – я мысленно развела руками, – Так, надо срочно во всём разбираться. Болит ещё всё, как назло. – поморщилась я, –   Что же тут вообще произошло?.. Эх, мне бы сейчас кого-нибудь поболтливее в помощники. А ещё лучше в союзники. Только что-то очереди из претендентов на эту роль никак не наблюдается… Боже! Какая же дурь вот это вот всё!

  ***

– Мадемуазель фон Вельф, – вы готовы принять посетительницу? – возвращая мне слух и ощущение реальности, от дверей спрашивала… думаю, это была медсестра. Или санитарка – чёрт их знает, как они тут все называются.

  "Консилиум" всем составом, как обнаружилось, уже куда-то удалился. Чего я, погружённая в собственные открытия, даже не заметила.

  Судя по проскальзывающим в интонациях ноткам недоумения, этот вопрос медсестра задавала не в первый раз.

– Мадемуазель Алиса! Профессор разрешил вам одно посещение. Как вы себя чувствуете? Приглашать? – не унималась она.

– Кто там? – неуверенно уточнила я.

– Мадемуазель Софья Прокофьева.

– Зови…те. – поспешно согласно кивнула я.

  Бог его знает, кто та Прокофьева, но то, что хоть кто-нибудь проявил здесь ко мне не медицинский интерес – уже подарок судьбы. Особенно, учитывая моё лежачее положение. Чую, не скоро ещё этот профессор меня отсюда выпустит, а валяться в практически полном неведении – с ума сойдёшь.

  В комнату почти на цыпочках вошла молодая девушка где-то моего же возраста. Замерев на секунду на пороге, она сцепила пальцы опущенных вниз рук, закусила пухлую нижнюю губу и осторожно вытянула в мою сторону шею.

  Это была тоненькая миловидная блондинка. Светлые волосы её были аскетично расчёсаны на прямой пробор и заплетены в тугую косу, перевязанную узкой коричневой лентой. Коротенькие пушистые завитки на лбу и висках обрамляли симпатичное лицо без намёка на присутствие косметики,  с чистой, почти белой кожей, нежным румянцем, маленьким аккуратным носиком и большими, испуганно-любопытными серыми глазами.

  Длинное зелёное простое платье с коротким рукавом украшали (если это понятие здесь вообще применимо) белые нарукавники на подвязках, пелеринка и длинный передник того же цвета.

  Я приподняла открытую ладонь в привычном приветственном жесте и барышня стремительно, но почти бесшумно подбежала ко мне, на ходу опасливо оглянувшись на неплотно прикрытую дверь.

– Алисонька, душечка, ты как? – присев коленками прямо на чисто вымытый пол и уложив локти на краешек моей кровати, шёпотом взволнованно спросила она.

– Не очень, если по-совести. – осторожно ответила я, незаметно поморщившись на "душечку".

  Нужно было как-то дать понять, что я, вроде как нормальная, но кое-что подзабыла в связи с болезнью. Сделать это, на моё счастье, оказалось не так уж сложно.

– Профессор сильно ругался?

– Ага, пошумел изрядно, всё спрашивал, почему сразу не пришла. – доверительно призналась я.

– А нас-то как бранили… – пожаловалась Софья, – А ты что?

– Я, если честно, очень смутно всё помню. Точнее совсем не помню. Наверное, шибко головой ударилась.

– Да уж, с такой-то высоты… Не мудрено.

– Ты только никому не говори. Ладно? – предусмотрительно попросила я.

– Конечно! Мы же подруги! – и девушка красноречивым жестом "застегнула рот на замок" и взяла мою руку в свои ладошки, – Бедненькая моя.

– Расскажешь, что случилось?

  Уговаривать не пришлось.

– Ой, что было! Что было-о-о! – наклонившись поближе ко мне и выразительно округлив глаза, громким шёпотом начала она свой рассказ.

4

  От того, что мне поведала подруга местной Алисы, а несколько позже подтвердили и дополнили в опосредованных воспоминаниях и обсуждениях другие институтки, нежданно обретённые косы зашевелились на моей голове по всей длине. В общем, дело было так…

  В день начала всех событий Алиса вместе с с одноклассницами неслась по лестнице института, опасаясь опоздать в столовую. В какой-то момент оступилась и полетела кубарем вниз. Сзади напирали бегущие следом барышни, поэтому она без остановки пересчитала все ступени двух пролётов и с грохотом ударилась о дверь столовой.

  Тем не менее, сознания девочка не потеряла – постояла немного, пришла в себя, да и со всеми вместе пошла на ужин. Как сообщила Софья, вела себя нормально, спокойно, а по возвращении в дортуар* улеглась и уснула, как будто ничего и не произошло.

  Однако, утром Алисе стало хуже. Она еле заставила себя подняться, жалуясь на головокружение, тошноту и слабость. На теле обозначились синяки и кровоподтёки, шея и грудь опухли. (Надо думать – после такого-то фееричного спуска.) В общем, "добрые" подруги помогли встать, а затем, потолковав между собой, все единодушно решили, что её в таком состоянии ну просто нельзя отправить в лазарет. Прямо исключено – ведь перед врачом она "должна была бы обнажить грудь, а этим опозорила бы не только себя, но и весь класс". (Ну это мы уже от доктора слышали.)

  Нет, ну вы только представьте весь идиотизм логики юных… институток. Простите за резкость – нервы не выдерживают. Теперь вот совсем ясно, почему понятие "институтка" в наше время фигурирует в не очень-то лестных определениях. Самое нелепое, что Алиса и сама разделяла это чудовищное мнение!

  Эта, простите, дурища, проливая потоки слёз и раздавая торжественные клятвы "иметь мужество вынести боль", при помощи "душечек" натянула на себя платье и, делая вид, что всё в порядке отправилась на уроки. ("Слабоумие и отвага" – в самом чистом и неприкрытом виде.) А чтобы классная дама и преподаватели не заметили синяков, подружки уговорили тех, чтобы Алиса не снимала (как это полагалось для всех) пелеринку, сославшись на несуществующий кашель.

  Я так поняла, к обеду бедолагу  начал трясти озноб, на что дамочки закутали её в свои платки. А во время обеда "заботливо" слопали её порцию, чтобы скрыть отсутствие аппетита.(С такой-то "заботой" – и врагов не надо!) Когда же у еле передвигавшей к тому времени конечности хворой вырывался стон – усиленно шаркали ногами и кашляли, умоляя воздержаться от подобных звуков.

  На следующее утро отёк на груди и шее стал ещё больше. Милые воспитанницы не нашли ничего умнее, как придумать, что это от голода и насильно заставляли есть уже просто горящую огнём Алису. Поливание холодной водой горячей головы больной, как вы понимаете, здоровья ей тоже не добавило.

  К следующему дню Алиса уже просто не могла подняться. Но все "мужественно" решили, что встать совершенно необходимо. И, общими усилиями натягивая на неё форму, упорно убеждали "не терять мужества и до конца выдержать характер." Затем стащили её в класс и усадили на скамейку.

  На этот раз (о, чудо!) дежурная дама, наконец, заподозрила неладное и попросила Алису подойти к ней. Вконец обессиленная девочка смогла только встать и тут же упала, потеряв сознание. **

  В лазарете очнулась уже не она, а я.

– Надо срочно делать ноги из этого "храма наук и культуры", – судорожно размышляла я, пытаясь осознать сказанное и переварить шок от услышанной информации, – Если есть вход сюда, значит должен быть и выход.

  Жить, а точнее выживать здесь среди подружек с подобными представлениями о девичьей чести и настолько преступно невнимательными опекунами, призванными, по идее, заботиться и оберегать своих воспитанниц… Нет, это просто невозможно.