Кира Сорока – Твое любимое чудовище (страница 37)
— Может и пора, — бормочу я, зависнув взглядом в окне.
Там Филипп собственной персоной. А за ним шагает Эвелина. И эти двое куда-то идут вместе.
Женя тоже прилипает к окну.
— Если кто и знает, где Максим, то это они, — стучит пальцем по стеклу Женя. — Это из-за них у Макса проблемы.
Формально только из-за Фила, но кого интересуют детали?
— Так давай у них и спросим, — решительно поднимаюсь я.
Не знаю, что на меня нашло. Наверное, после этой безумной ночи перестала так бояться Филиппа Сабурова.
Скорее, я его ненавижу. За то, что так меня унизил.
Мы с Женей бросаем подносы и выбегаем из столовой. Успеваем заметить, как Филипп и Эвелина заходят в спорткомплекс. Бежим следом, влетаем внутрь, но коридор оказывается пустым. Все двери по обе стороны закрыты, и тишина прямо гробовая.
— Куда они делись? — озирается Женя.
Дёргаю одну дверь, вторую. Заперто. Третья — спортзал. Пусто. Четвёртая — подсобка. Тоже пусто.
Мы бродим по этажу как две идиотки. Женя заглядывает в каждый угол, я прислушиваюсь. Ничего. Вообще ничего не слышно.
Женя вдруг истерично хохочет. И тут же выставляет перед собой руки и произносит «прости».
— Прости, это просто истерика уже, — говорит, отдышавшись. — Нет ну надо же, в кои-то веки решили припереть к стенке этих заносчивых ушлёпков, а они будто в воздухе растворились. Вот что я называю «не повезло, не фартануло».
Я тоже хихикаю, выпуская из себя хоть немного скованных от беспокойства эмоций.
— Ладно. Пошли отсюда, — разворачиваюсь к выходу.
И сзади слышу какой-то скрежет. Поворачиваюсь на шум и утыкаюсь почти носом в грудь Филиппа.
В обнажённую грудь.
Он вышел из раздевалки. Без рубашки, её он комкает в кулаке. Волосы у парня растрёпаны. Взгляд — стеклянный.
Он замирает. Я тоже замираю.
И через его плечо вижу Эвелину. Она внутри, у шкафчиков. Раскрасневшаяся, поправляет юбку, приглаживает волосы. Поднимает на меня взгляд и медленно, торжествующе улыбается.
Мне всё понятно.
Всё предельно, кристально, наичистейше понятно.
Лицо Филиппа ничего не выражает. Абсолютный ноль. Как будто я — стена, мимо которой он проходит каждый день. Наверное, это так и есть.
У меня внутри что-то обрушивается. Тяжело, гулко, как плита перекрытия, и я физически чувствую этот удар где-то в солнечном сплетении.
Глаза обжигает непрошенными слезами.
Нет. Нет, нет, нет.
Только не перед ним. Только не сейчас.
Но слёзы уже катятся, и я ничего не могу с ними сделать. Они просто льются, горячие, злые, унизительные.
— Уля? — Женя хватает меня за плечо. — Ты чего?
Не могу ей ответить. Не могу объяснить, почему реву из-за человека, которого должна ненавидеть. Не могу объяснить, потому что сама не понимаю.
Этой ночью он был другим. Я чувствовала его каждой клеткой тела. Не холодного психа Филиппа Сабурова. А какую-то совсем новую версию.
Он был нежен. И он хотел меня. Мне же это не показалось, верно?
А через несколько часов просто взял и трахнул другую в раздевалке спорткомплекса.
И мне не должно быть больно.
Не должно!
Я ему никто. Он мне никто. Мы ничего друг другу не обещали. Между нами нет ничего, кроме его больных игр и моей глупости.
Но больно так, что не вздохнуть.
Разворачиваюсь и бегу к выходу.
— Уля, подожди! — кричит Женя где-то сзади.
Не подожду. Не могу. Мне нужно оказаться как можно дальше от него, от этой раздевалки, от ухмылки Эвелины, от его пустых глаз, в которых я для него — ничто.
Выскакиваю на улицу, хватаю ртом воздух.
И ненавижу себя за каждую слезу.
Потому что каждая слеза — это доказательство. Доказательство того, что мне не безразлично это чудовище.
Ноги сами приносят меня к дереву с лентами, и тут я позволяю себе отдышаться, прижавшись лбом к шершавой коре.
«Да выкинь ты это из головы», — уговариваю сама себя. — «Да ничего он для тебя не значит! Просто первый парень, с которым ты была так близка».
Слёзы не спешат высыхать, на губах уже от них солёный привкус.
Какая же я дура!
Зачем побежала?
Надо было собрать волю в кулак и спросить про Макса. Мы ведь за этим пошли к Филиппу, а не ради моей тупой истерики.
Стою, глубоко дышу, прижимаясь лбом к коре. И внезапно понимаю, что больше тут не одна.
Так остро чувствую чужое присутствие, что по спине проходит волна мурашек, а волосы на затылке встают дыбом.
Сглатываю. Отрываюсь от дерева и медленно разворачиваюсь.
Филипп… Стоит в полуметре от меня, своей высокой и крепкой фигурой закрывая дневной свет.
Его лицо ничего не выражает, но глаза. Они не светло-голубые сейчас, а почти чёрные. Пугающие и до абсурда будоражащие.
— Что тебе нужно? — нахожу в себе силы прошептать.
Но Филипп не отвечает. Подходит вплотную, сжимает мои щёки ладонями и буравит моё лицо таким взглядом, будто просверлить дыру хочет.
Я пытаюсь вырваться, но это бесполезно.
— Из-за меня плачешь? — спрашивает он с усмешкой.
Я тоже усмехаюсь, как мне кажется, цинично.
— Думаешь, из-за твоих поступков люди не плачут?
— Ты не так плачешь. Ты по-другому. Зря.
У меня не находится слов, чтобы ответить. Буквально задыхаюсь от его гнилой натуры.
— Отвали от меня! — что есть сил толкаю парня в грудь.
Он почти не качается даже, перехватывает меня за запястья, прижимает мои ладони к бёдрам. Наваливается всем телом так, что я больно бьюсь затылком об ствол дерева.