Кира Сорока – Твое любимое чудовище (страница 28)
В коридоре густая темнота. После тусклой лампы в кладовке глаза не успевают привыкнуть, и я не вижу вообще ничего — ни стен, ни потолка, ни пола под ногами. Только его руку чувствую. Сухую, тёплую, уверенную. Он знает, куда идти. А я нет.
И это бесит меня так, что хочется выть. Пять минут назад он вжимал меня в стену, а теперь ведёт за руку, как маленькую девочку. И я позволяю. Потому что альтернатива — стоять одной в кромешной темноте, в этом подвале, где за каждым углом кто-то в маске. Тело выбирает за меня. Тело выбирает его, и я себя за это ненавижу.
Где-то впереди крики, музыка, топот. Посвящение продолжается. Люди бегают, визжат, смеются — для них это весёлая ночь, приключение, история, которую они будут рассказывать за пивом через неделю. А я иду по тёмному коридору за человеком, который только что заставил меня его поцеловать. Дважды.
Господи… Я не хочу об этом думать.
На губах до сих пор его вкус. Я вытирала рот, но не помогло. Он там, въелся, впитался, и с каждым вдохом я чувствую его — мятный, тёплый, чужой. Первый поцелуй был ничем. Сухие губы, секунда, всё. Плата за выход, разменная монета. А второй…
Не думать!
Филипп резко останавливается, и я налетаю на его спину. Он выставляет руку, прижимает меня к стене, и я слышу шаги — кто-то бежит мимо, тяжело дыша, совсем рядом. Чьё-то хихиканье, шорох балахона, и всё стихает. Филипп ждёт ещё несколько секунд, потом снова тянет меня за собой.
Тут до меня доходит — он меня прячет! От остальных. От тех, кто в масках. Эта мысль такая дикая, что я не знаю, куда её деть. Он — то самое чудовище, которое заперло меня в кладовке — сейчас ведёт меня через темноту и прячет от других чудовищ. Как будто я его добыча и он не собирается ни с кем делиться.
Да это же просто ужас!
Впереди появляется свет. Тусклый, серый, но после этой темноты он кажется ослепительным. Я вижу кусок неба и фонарь, и с губ срывается то ли всхлип, то ли выдох, который я держала всё это время.
Я вырываю руку.
Потому что теперь могу. Теперь я вижу, куда идти. Теперь он мне не нужен.
Пытаюсь шагать уверенно и чёртовски быстро. Подальше отсюда. Подальше от него.
А он, чёрт возьми, идёт за мной.
— Я позвоню Игорю, и он за тобой приедет, — говорит мне в спину Филипп.
Резко останавливаюсь, разворачиваюсь, обхожу Сабурова по большой дуге и двигаюсь обратно к флигелю.
Но успеваю сделать всего несколько шагов, потому что Филипп ловит меня за плечи и разворачивает к себе. Стоит, возвышаясь надо мной огромной чёрной тучей. Маску он снял, и сейчас я отчётливо вижу его лицо. Горящие нездоровым блеском голубые глаза, раздувающиеся ноздри, сжатые в линию губы, чёртова тату под глазом.
— Куда ты собралась? — он шепчет, но этот шёпот звучит очень зловеще в ночной тишине кампуса.
— Женя! — выпаливаю я. — Моя подруга! Она всё ещё там.
— Она в порядке.
Что? Что он блин несёт? Кто там может быть в порядке? Старший курс, который это всё устроил? Нет, там полная клиника, вашу мать. Или их жертвы в порядке?
— Лучше отпусти меня, — цежу сквозь зубы. — Я возвращаюсь за подругой.
Но он не отпускает. Наоборот, сжимает мои плечи сильнее.
— Ты слышала музыку? — спрашивает вдруг. — Это вторая часть посвящения, каждый из первокурсников прошёл своё испытание. Теперь там все бухают, танцуют, кто-то трахается. Ты точно туда хочешь, Ульяна?
Нет, не хочу. Но я не оставлю Женю там.
— Мне плевать, что там происходит, — говорю, глядя ему в глаза. — Я иду за ней.
Скидываю его руки, разворачиваюсь и иду к флигелю. Ноги всё ещё ватные, колени подгибаются, но мне плевать. Женя там одна, среди этих людей, и я не знаю, что с ней сделали и какое «испытание» досталось ей.
Филипп догоняет в три шага. Не хватает, не останавливает — просто идёт рядом. Молча. Как тень, которую я не просила.
— Я не звала тебя, — бросаю, не оборачиваясь.
Он не отвечает.
Внутри флигеля темнота обрушивается разом, как стена. Я останавливаюсь на пороге, и тело реагирует раньше, чем голова — горло сжимается, сердце подскакивает к рёбрам. Замкнутое пространство. Темнота. Снова.
Его рука ложится мне на поясницу. Я дёргаюсь.
— Не трогай меня.
— Тогда ты будешь тыкаться в стены, — говорит он спокойно. — Тут три поворота и лестница вниз.
Ненавижу его за то, что он прав. Ненавижу себя за то, что не скидываю его руку. Она лежит у меня на пояснице, тёплая и уверенная, направляет — чуть левее, чуть правее, стой, ступенька. Я иду и ненавижу каждую секунду этого пути, каждое его прикосновение, каждый свой шаг, который подчиняется его руке.
Музыка нарастает. Сначала глухой бас через стены, потом всё отчётливее — какой-то трек с тяжёлым битом. И голоса. Много голосов. Смех, визг, чей-то пьяный вопль.
Филипп открывает дверь, и я щурюсь от света. Не яркого — фонарики, экраны телефонов — но после кромешной темноты всё это бьёт по глазам.
Людей тут — десятки. Всё перемешалось: старшекурсники в балахонах без масок, с красными от алкоголя лицами. Первокурсники, некоторые в чужих балахонах, нахлобучив маски набок. Дурачатся, фоткаются, кто-то снимает сторис. В углу целуются двое, не разберёшь кто. Ещё две тени чуть дальше, и они…
Резко отворачиваюсь, поняв, чем они там занимаются.
У стены на перевёрнутых ящиках — бутылки, пластиковые стаканы, кто-то разливает из канистры что-то мутное. Танцуют в центре зала, и пьяные тени скачут по стенам, как в каком-то безумном театре.
Я сбрасываю руку Филиппа с поясницы. Оглядываюсь, ищу Женю. Не вижу. Слишком много людей, слишком много движения.
И тут замечаю её. В дальнем углу, на каком-то старом продавленном диване сидит Женя, а рядом с ней… Роман Северцев. Развалился, закинул руку ей на плечо, в другой руке держит стакан. Женя смеётся, запрокинув голову, громко и неестественно. Она пьяная. Не подвыпившая — пьяная. Глаза блестят, щёки горят, и она вся обмякла, привалилась к Роме, будто без него не усидит.
Рома замечает меня первым. Вскидывает стакан, улыбается.
— О, Ульяна! — тянет он. — А мы тут за тебя переживали.
Делаю шаг вперёд, но Филипп хватает меня за запястье и не даёт сдвинуться.
— Как я и сказал, она в порядке. А тебе лучше уйти.
— Почему? — разворачиваюсь к нему. — Это же тоже часть посвящения. Почему я могу быть запертой, но не могу развлечься, а?
Я не хочу развлекаться, но не позволю ему собой манипулировать. Двух чёртовых поцелуев было вполне достаточно.
Вырываю руку, иду к Жене. Сажусь с ней рядом.
Она утыкается мне в плечо носом, бормочет нечленораздельно:
— Я такая пьяная, Уль… Мне так плохо… И так хорошо…
Мне кажется, она сейчас отключится. И я понятия не имею, как поведу её до общежития.
— Хочешь уйти, Жень?
— У-у. Это же посвящение.
Мне кто-то всучивает пластиковый стаканчик. Беру его машинально.
Филипп стоит у стены, смотрит на меня безотрывно. Как хозяин на вещь. И в его взгляде красноречивый приказ «не пить».
Но пошёл ты к чёрту, Филипп!
Рома пересаживается ближе ко мне, наклоняется, его губы почти касаются моего уха.
— Расслабься, Ульяна. Худшее позади, — шепчет он, кивая на стакан в моей руке. — Выпей. Отключи мозги.
Я смотрю на мутную жидкость. Потом на Женю, которая обмякла у меня на плече и бормочет что-то про звёзды на потолке. Потом на Рому, который улыбается так, будто он тут самый добрый человек на свете.
На Сабурова не смотрю.
Делаю глоток. Горло обжигает, глаза слезятся. Какая-то сладкая дрянь с водкой. Крепкая.
— Что у неё было? — спрашиваю Рому. — Какое испытание?
— Ерунда. Погуляла по лабиринту в темноте, попугали немного. Она молодец, не визжала почти.
Он говорит это так легко, так буднично, будто речь идёт об аттракционе в парке. Будто всё это — нормально. Будто запирать людей в кладовках и пугать в темноте — просто традиция, просто шутка, просто так тут принято.