Кира Сорока – Твое любимое чудовище (страница 26)

Ножниц нет.

Оборачиваюсь, нахожу Ульяну глазами. Она возле стены вместе с подружкой. И возле них двое в балахонах.

Бросаю верёвку Северцеву.

— Фил, ты куда? — он оборачивается, но я уже устремляюсь через весь зал.

Ульяну волокут за руки в сторону каморки. Ларин, сука! Это не его сектор, не его девочка! Она моя!

Он тащит её. Она упирается ногами в пол, пытается вырваться. Не кричит. Не плачет.

Спотыкается, коленом влетает в дверной косяк, каменный, острый. Дёргается от боли.

Что-то поворачивается внутри. Не в груди — глубже. Там, где у нормальных людей что-то живое, а у меня обычно тихо и пусто. Но сейчас — не пусто. Холодное и точное, как лезвие, которое медленно повернули.

Ларин вталкивает Ульяну в кладовку. Сам разворачивается в дверном проёме. Может, собирался закрыть дверь. Может, собирался зайти следом.

Не узнаю. Мой кулак уходит ему в солнечное сплетение — коротко, жёстко, яростно. Ларин складывается пополам, отлетая к стене. Маска съезжает набок, он хрипит, сползает по стене вниз, прижимая руки к животу.

Дёргаюсь к дверному проёму кладовки, и в меня врезается Ульяна. Лбом мне в грудь. Ладонями в плечи.

Перехватываю. Она бьётся, дёргается, пытается вывернуться. Не издаёт ни звука. Ни одного.

Вталкиваю обратно, захожу следом.

Дверь за мной захлопывается, закрывается.

Мудак Ларин всё-таки додумался это сделать.

В кладовке тусклый свет от лампы под потолком.

Ульяна пятится. Спиной упирается в стену.

Вижу, как она оглядывается — влево, вправо, вверх. Слышу, как меняется её дыхание. Становится частым, рваным, поверхностным. Руки дрожат.

Но глаза. В глазах — не только страх. Злость. Настоящая, живая, та, которая не даёт рухнуть на колени и заскулить, моля о пощаде.

Снимаю капюшон. Потом маску.

Она таращится на моё лицо. Сглатывает. Колени подгибаются — но держится.

— Филипп, — выдыхает глухо.

И замирает, прижавшись затылком к стене.

Она боится меня больше, чем любого замкнутого пространства. Это хорошо. И это внезапно… ранит.

Глава 15

Ночь посвящения. Часть 3

Фил

Я не двигаюсь. Двигаться тут особо некуда — кладовка крошечная, метр на два от силы, с обеих сторон старые деревянные стеллажи до потолка, заставленные какой-то дрянью: банки с краской, тряпки, свёрнутые рулоны бумаги, вёдра. Между стеллажами узкий проход, в котором два человека помещаются только если стоят друг напротив друга. Под потолком тусклая лампа, и она гудит — монотонно, нудно, этот звук забирается под кожу.

Ульяна вжалась в дальнюю стенку и скребёт пальцами по кирпичу — бессмысленно, будто ищет дверь за своей спиной, которой нет. Дыхание загнанное, мелкое, а коса растрёпана так, что прядки прилипли к мокрому лицу. Между нами полметра. Полметра, стеллажи по бокам и одна дверь за моей спиной.

— Дыши, — говорю я. Не потому что переживаю. Просто если она сейчас грохнется в обморок — будет скучно.

— Пошёл к чёрту, — выдыхает она сквозь зубы, и голос ломается на последнем слоге.

Я бросаю маску на полку стеллажа и замечаю ножницы. Они лежат между банкой с засохшей краской и стопкой тряпок. Портняжные, огромные, те самые.

Мм, сука, и как они тут оказались?

Взяв их в руку, щёлкаю лезвиями. В этой тесноте звук получается резкий, неприятный, он отскакивает от стен и стеллажей. Ульяна вздрагивает.

— Знаешь, зачем они здесь?

Она молчит.

— Эвелина хотела дать тебе выбор. Сидишь тут, пока не задохнёшься от страха, или отрезаешь себе косу — и тебя выпускают. Гуманно, правда?

На её лице появляется омерзение. Наконец начинает понимать, какого сорта люди её окружают?

— Я забрал их у неё, — продолжаю, делая полшага вперёд. — Пообещал вспороть ей брюхо, если не отдаст. Так что ты мне должна, Ульяна.

— Я тебе ничего не должна, — шепчет она.

Но в голосе уже не только дрожь. Что-то твёрдое проступает сквозь страх.

Я кладу ножницы обратно на стеллаж и отодвигаю подальше, за банки.

Упираюсь рукой в стену рядом с её головой. Но наши тела пока не соприкасаются.

— Расскажи мне про свой страх, Ульяна.

— Что?.. — морщится она.

— Замкнутое пространство. Когда это началось?

Она смотрит на меня так, будто я спросил что-то непристойное. Будто этот вопрос хуже любой угрозы.

— Ты серьёзно? Ты запер меня в кладовке и хочешь поговорить?

— А что тебе ещё остаётся?

Она судорожно сглатывает и оглядывается — стеллажи, лампа, стеллажи, заветная дверь хоть и близко, но далеко. Дыхание опять частит, пальцы снова скребут по стене.

— Что ты чувствуешь прямо сейчас? — продавливаю её, глядя в глаза.

— Зачем тебе?

— Интересно.

Она коротко и зло смеётся, почти без звука.

— Тебе интересно. Ты запер меня в коробке и тебе интересно.

— Ты трясёшься, но огрызаешься. Я такого раньше не видел.

— Рада, что развлекаю.

— Развлекаешь, — соглашаюсь я.

Она зажмуривается и прижимает ладони к лицу. Я вижу, как дрожат её пальцы, как плечи ходят ходуном. Я знаю, как выглядит паническая атака — видел чужие, наблюдал, запоминал. Она на грани. Ещё немного, и она перестанет соображать, начнёт задыхаться по-настоящему, и тогда я либо открываю дверь, либо она теряет сознание. Ни то, ни другое меня не устраивает. Мне не нужна сломанная девочка на полу. Мне нужна та, которая огрызается.

— Я помогу тебе справиться со страхом, — говорю тихо, убаюкивающе. — Хочешь?

Она отрывает ладони от лица и смотрит на меня с лютой ненавистью.

— Хочу, — хрипло выдыхает. — Я хочу, чтобы ты открыл чёртову дверь. Просто открой её. Или дай мне чёртовы ножницы, и я отрежу косу.

Цокаю языком.

— Нет, это не борьба. Это капитуляция. Ты меня разочаровываешь.

— Ой, прости, я не хотела, — цедит она.

Её качает из страха в ненависть, из ненависти в глупое смирение.