Кира Сорока – Не рань меня (страница 33)
Водила уезжает, и мы сталкиваемся взглядами с Ветром. У него разбит нос после сегодняшней драки, а у меня губа. Завтра, скорее всего, ещё и фингал на скуле расцветёт. А у Руса уже вовсю зреет под глазом. Красавчики, в общем…
Что мы делим, не пойму?
Катя ему сестра, а для меня она — та самая. Моё самое желанное и единственное. Космос мой!
И если с Катей что-то не так, пусть прямо скажет.
Сходимся почти вплотную, как на спарринге. Рус быкует, это очевидно. Надменно задрав подбородок, смотрит на меня из-под полуопущенных век.
— Скажи, что с Катей.
— А что с ней? — ухмыляется Руслан.
Играет со мной. Выводит из себя.
— Ты орал на весь парк, что ей нельзя на тарзанку, — напоминаю сдержанно.
— Ты вроде с ней полдня провёл, Фор. Какие-то хреновые у вас отношения, раз именно мне ты задаёшь такие вопросы. Ладно, не до тебя…
Отмахнувшись от меня, исчезает за калиткой. А я стою, как оплёванный. Кулаки прям чешутся. Хочется догнать и покалечить.
Лет в семнадцать так бы я и сделал. Но в двадцать… В двадцать это перебор. Безответственно и тупо.
Кипя от ярости, иду домой. Проношусь мимо матери, стремительно поднимаюсь наверх, запираюсь в своей комнате.
Мамка там в своей драме, и разговоры с ней сейчас скинут меня в ещё больший мрак. А мне бы со своим трешем справиться.
Плюхаюсь на кровать, беру под мышку медведя, пялюсь в потолок. Кате теперь не позвонить, раз у неё телефон украли. И это тоже треш…
Где ж ты была всё это время? Я же каждый закоулок объездил. Даже с Русланом пару раз пересекался, пока он тоже искал тебя.
Тянусь к телефону, бездумно пролистываю контакты. Палец останавливается на имени Тимофея. На часах только одиннадцать. Набираю другу.
— Здорово, Фор, — отвечает Тим бодрым голосом.
— Привет, — а мой звучит слишком очевидно разбитым.
— Та-ак… — протягивает Тим. — И что у нас там? С коленом засада, да? Ты хоть пытаешься восстановиться? Или забил?
— Это Макар? — на заднем фоне раздаётся взволнованный голосок Эрики. — Что у него случилось?
— Да не… Нормально всё, — резко меняю тональность. — Хожу на треньки, плаваю. Растяжка там всякая. Колено восстановится, я уверен.
Безбожно вру. Потому что вот ни на грамм во мне этой уверенности нет.
— Вот это уже совсем другой разговор, — удовлетворённо реагирует Тимофей. И тихо отвечает Рике: — Говорит, что всё гуд. Да, тренируется. Чайку тебе сделать, малыш?
— Давай, — отвечает она ему.
Слышу их чмоки — и на душе кошки скребут. Точнее, одна такая скрытная кошка, живущая по соседству.
— Я с Дамиром виделся, — говорю Тиму. — Мальчишник на носу. Хотелось бы в полном составе там отметиться.
Тим аж закашливается. Видимо, на слово мальчишник.
— Я точно пас, — говорит наконец. — А вот на свадьбу мы приедем, конечно же. Как там мой племяш?
— Богатырь, весь в Дамира, — смеюсь я.
Сын Дамира и Евы пошёл в Борисовых. А старший брат Мира ростом метра два.
— Ну Золотарёвы, вообще-то, тоже вполне богатыри, — изображает обидки Тим.
— Ага, особенно Ева — метр с кепкой. Или твоя мама — ещё ниже, — стебу его. — Ну ладно, не ревнуй. Родит твоя сестра ещё и дочку потом, а она пойдёт в Золотарёвых. Будет красоткой.
— Эй! Это ты сейчас намекнул, что я красавчик, но не богатырь? — ржёт друг.
— Я этого не говорил. Это ты сказал.
Угораем оба. На пару секунд на душе становится хорошо. Как в школе, блин. Когда был каждый день с друзьями бок о бок. А они — поддержка, опора…
И так хочется слить всё говно из души в уши друга… Но в двадцать лет твоя психология меняется, и ты начинаешь много думать и анализировать. И этот анализ не даёт мне вываливать на Тимофея свои тоскливые изливания.
Поболтав немного, прощаемся. Утыкаюсь носом в медведя и засыпаю.
Утром пытаюсь взбодрить себя крепким кофе. Мама готовит мои любимые картофельные блинчики и щебечет о том, как скучала по вот таким завтракам с сыном. И вообще: вернуться бы в то время, когда она кормила меня утром и провожала в школу.
Лучше пусть ностальгирует, чем ревёт, как позавчера.
Поставив большое блюдо с блинами на стол, садится напротив.
— Ммм… Вот это кайф, — мычу с набитым ртом.
Она улыбается, хотя глаза по-прежнему печальные.
— Как дела с твоей влюблённостью? — прищуривается мама.
От её неожиданного вопроса кусок блина застревает в горле. С трудом проталкиваю его, запиваю кофе.
— Это не просто влюблённость, мам.
— Уверен?
— На двести процентов.
— Почему? Можешь это как-то объяснить?
— Думаешь, любовь можно как-то объяснить? — усмехаюсь.
— Ну хотя бы расскажи о своих ощущениях.
— Ощущения?.. — зависаю задумчивым взглядом на её лице. — Ощущения… Ну словно у тебя крыша едет. Я чищу зубы и думаю о ней. Пью кофе — думаю о ней. Мои сны, блин, все о ней. И я жутко злюсь на неё за то, что не отпускает меня даже во сне.
Мама часто-часто кивает, затаив дыхание. Словно понимает всё, что я чувствую.
— А она и правда не хочет быть со мной, мам…
Откидываюсь на спинку стула, смотрю на террасу сквозь панорамное окно. Дома Ветровых почти не видно с первого этажа из-за двух заборов, но я всё равно смотрю в его сторону.
— Она… Вроде как я ей нравлюсь, да. Но не настолько, чтобы она так же, как я, убивалась каждую секунду, пока мы порознь. И знаешь, что?
— Что? — глухо отзывается мама.
— Пусть скажет мне в лицо, чтобы я оставил её в покое! Пусть сама придёт и скажет! Или клянусь — я сам пойду к ним домой! — тычу пальцем в сторону окна. — И потребую объяснений! И что бы там этот шизик дядя Гена ни говорил, я всё равно туда пойду.
— Подожди, — ладонь мамы ложится на моё запястье. — Так ты про Катю сейчас? — ошарашенно моргает она. — Про Ветрову Катю?
— Да. Про неё, — вздыхаю, понимая, что сказал, наверное, лишнее.
— Макар, да Катя… Она… девочка специфичная…
Я вижу, что мама тщательно подбирает слова. И ей явно неудобна эта тема.
— А в чём специфичность-то? — дёргает меня от догадки, что мама всё знает. — Она чем-то больна?
— Ну да, — мрачнеет на глазах мама. — У Кати порок сердца. Врождённый. Маша очень тщательно следит за её здоровьем.
— Как это — порок?