Кира Шарм – Проданная (страница 37)
Слушаю его нетвердые шаги.
Как замедляется рядом с моей комнатой.
Останавливается.
И снова дыхание замирает.
Идет дальше, все ускоряясь.
Хлопает дверь.
Даже слышу, как повалился на постель, — наверняка, в полном изнеможении! Еще бы! Безвкусные драные кошки наверняка вымотали его до предела! Даже не разделся наверняка! И весь дом теперь провоняется какими-то шлюхами!
За стеной раздается раскатистый храп.
А я, закусив и без того израненные губы до новой крови, так и не могу уснуть.
Глава 36
Даже забыться в полусне не забываю, как моя дверь раскрывается настежь. И опять без стука.
— Хозяин ждет к завтраку, — сообщает та самая Людмила, что и вчера звала меня на ужин, даже не глядя на меня, просто в распахнутую комнату, стоя на пороге.
Моего ответа никто не ждет.
Просто приказ.
Даже стучаться — и того я не достойна.
Видимо, даже не предполагается, что у меня здесь может быть личное пространство.
Да и о чем я?
Я просто вещь, с которой никто и не думает считаться!
Даже Людмила, его прислуга как на пыль под ногами на меня смотрит, вернее, не смотрит вообще. И она явно невиновата, наверняка так ей приказал относиться ко мне ее хозяин.
Ее? — с губ слетает горький смешок.
Нет, она, эта женщина, хоть и прислуга, а все-таки свободна! Она может выбирать, на кого работать, развернуться и уйти, если с ней будут обращаться так, как неприемлемо.
Это — мой хозяин, Стас Санников. А я — просто игрушка. Вещь. Даже ответа которой не ждут. Он не предполагается. Раз приказали — должна сорваться и бежать. Исполнять то, что хочется хозяину. Какое свое мнение?
Качаю головой, чувствуя, как сгибаются плечи. Этот груз слишком тяжел.
И все же — я должна выдержать. Заставляю себя их снова расправить. Даже наедине с собой нельзя быть слабой. Нельзя этому чувству завладеть мной, проникнуть внутрь. Потому что иначе сломаюсь и даже тогда, когда Санников решит, что свой долг перед ним я уже отработала, — уже невозможно будет снова расправить плечи. Сломанное раз уже никогда не восстановить. Я знаю.
— Ничего, — шепчу сама себе, быстро поднимаясь и направляясь в душ. — Трудности только закаляют и делают сильнее. Так всегда говорил отец, а он был самым сильным человеком из всех, кого я знаю. Значит, и я смогу. Выстоять, не сломаться и только стать сильнее!
Принимаю душ за рекордное для себя время.
И, только выйдя обратно в комнату, завернутая в коротенькое махровое полотенце, понимаю, что у меня совсем нет одежды!
Я ведь не возвращалась домой собрать хоть какие-то вещи, Санников не дал! А сам одеждой для своей игрушки он не озаботился! Единственное же мое платье так и осталось валяться лужицей на ковре гостиной, где он и сейчас ждет меня к завтраку!
Вот же черт!
Или Санников так тонко мне намекает, что его игрушка должна ходить по дому обнаженной и быть постоянно готовой ублажать своего хозяина! Отрабатывать, так сказать, заплаченные деньги по полной! Возбуждая аппетит на максимум и тут же его удовлетворяя, а не дожидаясь, пока он сам у него проснется…
Какой же он все-таки подонок…
Некоторое время все же мнусь, переступая босыми ногами по пушистому ворсу ковра. В таком виде выходить на завтрак я не привыкла, не говоря уже про общество!
Но, поскольку за это время ничего хотя бы похожего на одежду для завтрака мне не принесли…
Понимаю, что выхода нет, — придется идти именно так.
Слегка трогаю расческой еще мокрые волосы и, расправив плечи, как только возможно, выхожу из комнаты, шумно выдохнув перед дверью.
Пусть даже прислуга в этом доме относится ко мне, как к мусору. Я все равно буду держаться как королева! Даже если меня унизили и лишили одежды! Достоинства и чести я себя лишить все равно не дам! Тебе не сломать меня, Санников, как бы ты ни старался!
Но все равно весь мой запал решимости куда-то иссякает, стоит переступить порог гостиной.
Он не ест, сидит во главе длинного стола и явно дожидается меня. А я… Я опускаю голову, чтобы не встретиться с его взглядом.
От которого меня пронзает и заставляет дернуться даже так. Сквозь опущенные ресницы…
Кожа на всем теле начинает полыхать под его тяжелым и одновременно обжигающим взглядом.
Будто и нет никакого полотенца, а Санников успел не только рассмотреть меня всю без него, но и сжать грудь, — иначе почему соски так резко дергаются, будто он прямо сейчас их сжимает своими огромными ручищами, а сладкий яд тепла течет от них, заострившихся, вниз по животу… Начиная пульсировать там, будто заставляя саму распахнуть ноги шире…
Чувствую, как вся кожа, на всем теле, становится красной.
Как будто в крапиву попала. Но он намного хуже, чем крапива. Яд и наркотик в одном флаконе. Или, вернее, — в одних проклятых глазах расплавленного серебра!
— Нет ничего лучше горячего женского тела перед завтраком, — в голосе Санникова будто звон треснувшего и разлетевшегося на осколки стекла. — И после него.
Черт. Я ведь так и стою в нескольких шагах от стола. Даже приблизиться не решаюсь. Как дешевая проститутка, которую осматривает заказчик, чтобы одобрить или забраковать. Но сейчас понимаю, что явиться вот так, в одном полотенце, да еще и настолько коротком, что едва прикрывает ягодицы, было просто ужасной идеей! Это после душа выглядело еще более-менее прилично, пока я в своей комнате, перед зеркалом была. Даже где-то на уровне вызова этому монстру.
А теперь…
Стоя перед ним, полностью одетым, рассматривая его огромные руки с переплетенными жгутами вздувшихся вен под закатанными рукавами рубашки, понимаю, что выгляжу так, как будто предлагать себя пришла! Ну, или реально, как какая-то секс-рабыня. Всегда и на все готовая!
Черт! Ну почему мне даже в голову не пришло, что можно было завернуться в простыню или в покрывало? Тоже не лучший вариант, слишком интимно, но все же… Может, сошло бы не за сексуальную готовность, а за закос на привидение?
Черт!
— Тебя этому в агентстве твоем модельном научили?
Санников срывается со стула, тут же оказываясь рядом.
Ноздри раздуваются просто до дикости, челюсти хрустят.
— Да, сладкая принцесса? Там таких привычек набралась? Кого так по утрам встречала? Заказчиков? Или хозяина модельного дома?
— Или решила одуматься?
Наклоняется надо мной, и запах чужих духов резко бьет в нос. Будто пачкает кожу, — омерзительно, грязно, до невыносимого зуда, как аллергия или раздражение. Отмыться хочется.
Резко отшатываюсь, видя, как ярость в глазах Санников сменяется уже на настоящую злость. Бушующую. Даже дышит со скрипом сжатых зубов.
— Поняла, что так со мной будет проще?
Дергает на себя за кромку полотенца. Хватает стальной хваткой не слишком туго завязанный на груди узел.
— перестала играть в гордячку, да. принцесса? Правильно, хозяину нужно прислуживать. Стараться его порадовать. Удовлетворять еще до того, как ему чего-то захотелось.
Каждое слово — удар. В каждой букве, что вылетает из его сжатых побелевших губ — пощечина.
Хлесткая, даже кажется, что я слышу, как свистит воздух от размаха рукой.
Такая, от которой челюсть жжет, а голова дергается в сторону.
Резко вскидываю руки, чтобы не дать ему сорвать полотенце. И тут же одергиваю — будто током бьет, когда соприкасаюсь с его руками.
И яд. Медленный, тягучий яд ненависти растекается по венам.
Самое обидное. — он ведь прав.